Николай Бурбыга – Пароль - "Мексиканец" (страница 10)
Дробот встал, давая понять, что разговор окончен. Он смотрел на меня неотрывно, затем хитро улыбнулся:
– Удачи, Herr Петер Беккер, – сказал он, пожимая руку.
– Danke! Herr oberstleutnant, – ответил я.
В поезде, читая бумаги, которые вручил Дробот, я мысленно пытался нарисовать психологический портрет личности генерала Манфреда и составить некое представление о нем. Легко сказать, войти в доверие. Генерал по сравнению со мной волчище. Как вербуют и входят в доверие, он знает гораздо лучше.
Небольшой эстонский городок Валга. Я без труда разыскал бывшего узника Тамбовского лагеря Ричарда Душник-Блестена. Это был обаятельный, располагавший к себе человек. Худощавый и жилистый. У него была доброжелательная улыбка, и внешне он был похож на шкипера рыболовецкой шхуны. К тому же оказался разговорчивым. Охотно делился воспоминаниями, а я внимательно слушал, стараясь запомнить как можно больше деталей из лагерной жизни.
– Я парижанин, работал до войны архитектором в Версале, – сказал Ричард. – В Лотарингии только сражался против бошей. Там и попал в плен к немцам. Бежал. Воевал против фашистов вместе с поляками из Армии крайовой. Под Вильнюсом партизанский отряд, в котором было несколько французов, влился в ряды Красной Армии. Но вскоре французов отделили и увезли в лагерь для немецких военнопленных в Потьму. Работал художником в клубе управления лагеря. Через некоторое время всех французов переправили в спецлагерь № 188, что был в местечке Рада в десяти километрах от Тамбова. Никаких работ в лагере практически не велось. Мы только обслуживали самих себя. Ежедневно выделялись команды для заготовки дров, на кухню.
Знаете, что в нашем лагере было самым страшным? Безделье. От него впадали в уныние. Особенно эльзасцы и лотарингцы. Они не верили, что когда-нибудь вернутся к себе на родину. Ведь все они воевали на стороне немцев, пусть даже и поневоле. Соберутся, бывало, в кучку у печки и говорят об этом без конца. Еще одной непреходящей темой для разговора была еда.
– Как вас кормили?
– Французских военнопленных кормили не хуже, чем питались советские люди, жившие на воле. Среди нас была большая смертность. Но люди умирали не от голода, а от ран и болезней. Помню в этой связи такой случай. Был среди нас один эльзасец. Парень неунывающий, из тех, что нигде не теряются. У него была самодельная скрипка, на которой он прекрасно играл в джазовом стиле. И вдруг он умер. Выяснилось: чтобы улучшить себе питание, он часто сдавал кровь, видимо, слишком часто. Сердце не выдержало… Молодой, здоровый парень, он хотел питаться так, как привык раньше. Но шла война. Люди постоянно недоедали… Когда я сидел в немецком лагере, то питание там было намного лучше, чем в Тамбове. Ведь мы получали из Франции, от родных, посылки через международный Красный Крест. В Советский Союз такие посылки не шли.
Зато в отличие от немецкого лагеря в тамбовском не стреляли, не кричали, порядки там были, можно сказать, человеческие. Бывало, идет дождь. А нам надо проводить вечернюю поверку – обязательный ритуал лагерной жизни. Но мы не выходим во двор, как обычно, а строимся в бараках.
Действовали клуб, библиотека с книгами на языках, «представленных» в лагере. Постоянно – художественная самодеятельность.
Я сам составлял списки тех, кто должен был уехать во Францию. Они несколько раз переделывались: то этого вычеркнут, то того впишут. Наконец нас погрузили в эшелон и отправили в Одессу. Там поместили в санаторий НКВД. Питание великолепное, и через несколько дней нас было не узнать. Накануне отъезда во Францию я договорился с другом Марселем Бурдье обязательно отпраздновать это событие и пошел в город за шампанским.
К своим я больше не вернулся. Ни они меня не видели, ни я их. Около года меня продержали без суда и следствия в НКВД. Однажды вызвали и предложили расписаться на бумажке, где было сказано, что по статье 58, пункт 2 я осуждён на семь лет «за вооруженное вторжение в пределы Советского Союза». Чего только не пришлось пережить за эти долгие семь лет. И били, и истязали. Мне хорошо знакомы пересылки – харьковская, горьковская, кировская… Прошел через Лубянку.
Сокамерниками моими были русский инженер из Харбина, английский моряк, немецкий генерал, тракторист из Волгограда, воевавший в армии Власова, и еврей из Риги. Потом меня отправили в Бутырскую тюрьму. После нее поместили в Печорский лагерь. Там были немцы. Несколько высокопоставленных офицеров и генералов. Но иностранцев почему-то долго в одном месте не держали. И вскоре я очутился в городе Шахты. Вместе с немецкими военнопленными строил «Южную Нежданную шахту».
Каких только национальностей не было в лагере. Я подружился с немецким генералом Манфредом, с ним мы познакомились еще на Лубянке. Он был большой шишкой у Гитлера. Правой рукой начальника военной разведки Канариса. Но особенно мне были симпатичны испанцы. Не те, кто воевал на стороне Франко, а коммунисты, обманутые люди. Когда франкисты взяли верх, они вынуждены были покинуть страну и выехать в Союз. Их встретили как героев. Но климат им не подошел, и они решили уехать. Но куда? В Испанию нельзя. Выбрали Мексику. Язык практически тот же, климат подходящий. Обратились с просьбой к Сталину. Им ответили: хорошо, подумаем, ждите. И вдруг всех их арестовали, отправили в лагерь… Вскоре меня перевели в другой лагерь, и что с ними – не знаю.
Выйдя из лагеря в 1952-м, длительное время я жил на поселении. Не имел гражданства. Передвижение по стране было ограничено. Но все время мечтал лишь об одном – уехать во Францию. Обращался во многие инстанции. На письменные мои запросы никто не отвечал. Решился на отчаянный шаг. Надел берет и с «Юманите» в руках несколько раз прошелся возле милиционера у здания французского посольства в Москве. Улучил момент – и на крыльцо. Милиционер кричит: нельзя! А я ему в ответ что-то по–французски, рукой махнул – и в здание. Не описать чувства, что мной тогда овладели. Соотечественники внимательно выслушали меня. И ответили: мы знаем о вас, но идти на конфликт с советскими властями из-за вас не хотим. Дело у вас слишком запутанное и сложное… Вот так я остался ни с чем. Писал письма с просьбой о реабилитации. А в ответ получал отписки: вина доказана, и вы не подлежите реабилитации. Реабилитирован лишь недавно.
Ричард Альфредович умолк, мы оба без слов стали разглядывать фотографии военнопленных. Вдруг он снова заговорил:
– Знаете, недавно получил письмо от друга Марселя Бурдье, того самого, с которым мы тогда в Одессе так и не распили шампанское. Приглашает к себе в гости.
Я посмотрел на часы. Подумал: столько времени проговорили, а о генерале я так ничего и не узнал.
– Ричард Альфредович, вы упомянули генерала Манфреда Шульца. Что это за человек?
– Вас интересует генерал Манфред? – обиделся Ричард. – Вы бы так и сказали, и я не стал бы утомлять вас подробностями своей жизни.
…Я возвращался в Москву, имея, как мне тогда казалось, полное представление о генерале, о его привычках и психологических особенностях.
IV
. Свой среди чужих
Позолота покрыла верхушки деревьев. Я иду по опавшим пожелтевшим листьям, которые шуршат под ногами. Где-то вверху, спрятавшись среди листвы, дятел старательно долбит по дереву, добираясь до личинок, барабанная дробь разносится по всему лесу. Ночью у меня разболелся зуб. Из-за зубной боли и долбежки дятла я испытывал неприятное чувство. И не заметил идущих военных. Они окликнули меня. Я остановился, и майор потребовал, чтобы я подошел. Я опешил. Это был Дробот.
– Приведите его ко мне, – сказал он. Солдаты скрутили мне руки за спиной и бросили на колени.
– Как фамилия? Почему не работаешь? – спросил он по-немецки.
– Петер Беккер, сильно болят зубы, – ответил я, глядя на его отполированные кожаные сапоги и не понимая, что происходит.
– Мы можем ему помочь? – спросил офицер у солдат. Те пожали плечами. Добродушного вида солдат показал увесистый кулак: – Разве что это?
– Свободен, – сказал майор и пошел как ни в чем не бывало, насвистывая «Я люблю тебя, жизнь».
Подошел Вебер, помог подняться. На моем лице было выражение крайнего недоумения
– Потерпи, – сказал он. – Эти русские приехали из Москвы. У них списки тех, кто первыми уедет домой. Повезет – и мы все скоро будем дома, в нашей разоренной Германии.
– Но это же черт знает что, – сказал я, искренне ошарашенный таким обращением. Позже я задал Андрею вопрос, зачем так грубо обошлись. Он ответил: «Для убедительности. Ты не должен теряться ни при каких обстоятельствах. Тем более удивляться. Ты же, увидев меня, готов был броситься обниматься, вместо того чтобы смотреть дерзко, ощерившись, или смиренно, но никак не удивленно. Растерялся, братец! Хорошо, что конвоиры свои ребята, все правильно поняли. Для немцев ты пострадавший. Они запомнят, что тебе досталось только за то, что попался на глаза психу. Маленький урок на будущее.
– Сколько еще мне лес валить? – спросил я.
– Намечается встреча Хрущева с Аденауэром, на ней будет обсуждаться вопрос о досрочном освобождении всех и репатриации в Германию. Так что будем считать, тебе повезло, – улыбнулся он. – Но не торопись радоваться. Этот лагерь будет закрыт. Многих переведут в другой, на Урал. Насколько затянется процесс, точно не знаю. Сейчас работаем над списками. Обещать могу только, что уедешь раньше генерала Манфреда. Его отправят последним, с теми, кто «не амнистирован».