Николай Бурбыга – Пароль - "Мексиканец" (страница 13)
Я разделся, лег на кровать и заиграл на гармошке, но на меня тут же шикнули. Вебер включил маленький приемник «Искра» на батарейках (он принимал только длинные и короткие волны), послышался писк морзянки и монотонный голос диктора, пересказывающий содержание газет, колонку за колонкой. Все ждали новостей о встрече канцлера ФРГ с советским лидером.
Ночью я проснулся от выстрелов. Встал и подошел к окну.
– Не бойся. Это русские охотятся на глухаря, – сказал очень спокойный и немногословный немец, имени которого я не знал, и тут же захрапел. Я вернулся к себе и еще долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к звукам за окном. Больше не стреляли. Зато началось токование глухарей, похожее на заточку косы или на откупоривание бутылки. Я охотился на глухаря и знал: в это время глухарь теряет слух, и надо успеть в короткое мгновение прыгнуть под песню. Поющих самцов было слышно до рассвета. Утром лес заполнился птичьим свистом, и песнь глухаря растворилась в нем.
***
Прошедший дождь со снегом образовал лужи, на которых появился тоненький ледок. Дул холодный северный ветер. Во дворе лагеря стояли три грузовика и одна легковая машина. Мы разместились в них, и колонна тронулась в сторону железнодорожной станции. На привокзальной площади колонна остановилась, и солдаты, одетые в меховые полушубки из овчины, открыли задние откидные борта. Нам всем приказали выходить. Мы послушно прыгали на землю, оглашая шлепками подошв сырой, холодный воздух. Я спрыгнул и, как все, стал приседать и размахивать руками, чтобы размять ноги и согреться. Тусклая серая пелена висела на небе. В воздухе стоял неприятный, тягучий запах сажи. Послышался паровозный гудок. Из легковой машины не спеша вышли трое высших чинов, среди которых был генерал-лейтенант Манфред.
Возле двух железнодорожных деревянных туалетов, похожих на скворечники и выкрашенных в ядовито-зеленый цвет с большими белыми буквами на двери – «М» и «Ж», образовалась живая очередь. Подошел Хартман и, махнув в сторону туалетов, прохрипел простуженным голосом: «Пойдем. Дорога дальняя. Удобств никаких. Сервис отсутствует».
Мы встали в хвосте цепочки. Двое немцев, один низенький, толстенький коротыш, от земли не видать, а другой долговязый брюнет в кургузом ватнике, шагнули за уборную, но щеголеватого вида советский офицер, одетый не по сезону – в легкую шинель и фуражку, громко крикнул: «Назад!.. Ушлепки, – сплюнул и выругался: – Распоясались, потеряли всякий стыд. А еще называют себя культурной нацией».
Я стал наблюдать за происходящим. Немцы послушно вернулись в конец очереди. Стоявший рядом с офицером часовой в ватнике, таких же штанах, заправленных в валенки, и шапке-ушанке засмеялся: «Когда приспичит, о совести можно забыть».
– Вот как надо одеваться, чтобы здесь выжить, – глядя на русских, сказал Хартман.
– Блицкриг подвел! Никто не планировал здесь надолго задерживаться, – сказал я.
Хартман согласно кивнул головой. Русский офицер продолжал командовать:
– Быстрее… быстрее проходите. Сделал свое дело – уступи место соседу…
Тот, что в ватнике, подошел к щеголеватому офицеру:
– Я вот смешной анекдот про немцев услышал. Старшина Петренко рассказал. – Солдат положил руку в рукавице с торчащим одним пальцем на ствол автомата, отчего казалось, что он держит весло. Продолжил: – На обочине дороги работают два немца. Один копает ямы, другой закапывает. Мимо проезжает водитель. Остановился и спрашивает: Что делаете? – Мы высаживаем деревья. Только человек, который вставляет деревья в ямы, сегодня болен.
Они засмеялись.
– А я услышал, как моя соседка под окнами уговаривала своего кота слезть с дерева, – сказал офицер. – Последняя ее фраза убила: – Ну, тогда, б…дь, не ори! Вей гнездо и ложись спать!
Они снова весело засмеялись.
Я невольно улыбнулся.
– Что он сказал? – спросил Хартман.
Я пересказал шутку. Хартман ухмыльнулся:
– Да, русские умеют шутить. Без юмора им нельзя. Климат тяжелый. Не выживешь.
Подошел генерал Манфред. Я поприветствовал его, приложив руки к бедрам. Генерал ответил кивком головы и подошел к Хартману. Они разговорились. Стоявший впереди пожилой немец, увидев генерала, предложил пройти без очереди, но тот благодарно поднял руку и остался стоять на своем месте.
Немцы соблюдают субординация, но ею не всегда пользуются.
– Вы не знаете, куда нас везут? – спросил Хартман.
– Знаю, – ответил Манфред. – На Урал. Поближе к богатой и бескрайней Сибири. Она так нас манила своими природными богатствами, не правда ли?..
Хартман пожал плечами.
Сделав свое дело, немцы возвращались к грузовикам, сбившись, как воробьи в кучу, курили. Отдельно кучковались австрийцы. Они не хотели знаться с немцами, считая, что национал-социализм был навязан им силой. Они – невинные жертвы.
Так ли уж совсем невинны? Фронт был от Норвегии до Северной Африки. Удерживать его только своими силами немцы никак не могли. На их стороне воевали сотни тысяч людей других национальностей. Больше 20 дивизий состояло только из иностранцев. Что их заставило идти? Разве не вера в то, что сражаются за правое дело? А разве все они не были хорошо мотивированы, не старались послужить на благо отечества, не боясь трудностей и опасностей? – мысленно оппонировал я австрийцам.
– Строиться! – зычно крикнул скуластый майор с малиновыми петлицами на серой шинели.
И когда все построились, он скомандовал: «Шагом марш! Раз-два, ать-два, левой!» Сено-солома, передразнил я его про себя.
Колонна пересекла железнодорожную насыпь и направилась к составу поезда с коричневыми вагонами. Там простояли еще три часа и сели в поезд, когда уже смеркалось.
– Настоящий спальный вагон, – сказал Бауэр, усаживаясь на лавку рядом со мной. – Не то что раньше. В 44-м нас погрузили в старые товарные вагоны. На правой стороне вагона были нары, на 40 человек, слева тоже были нары, а в центре вагона – дыра вместо туалета. Тридцать дней везли. Обессиленные, больные, многие умерли в дороге. Начальником нашего поезда был еврей – что от него было ждать?
Подошли Вебер и те двое, что пытались вне очереди прошмыгнуть в туалет. Мимо прошел Эрих Хартман. За ним – генерал Манфред и фон Болен, племянник промышленника Густава Круппа. Они разместились неподалеку.
Вскоре послышался паровозный гудок, потом еще один, донеслось пыхтение локомотива, и поезд медленно тронулся. Я взобрался на верхнюю полку. Лег и закрыл глаза, погружаясь в свои тоскливые мысли. Не осень ли причина моей душевной тоски? В памяти возникли слова Есенина об осени. «Я сегодня влюблен в этот вечер, близок сердцу желтеющий дол, отрок-ветер по самые плечи загонял на березке подол…» Нет, не осень причина моего уныния. И не резкая смена климата. Не похолодание и не прошедший дождь. А поезд, который везет меня на Урал, в котором едут на каторжные работы военные преступники. Что меня с ними объединяет? Только вопрос: они хотят знать, как долго продлится их принудительное заточение, а я – мое добровольное?
Вагон дергается из стороны в сторону. Я лежу, вслушиваясь в перестук колес. Сквозь металлические стоны, скрежет и лязганье вагонных сцепок доносится разговор.
– В сентябре 40-го года пошел добровольцем, – это говорит один из тех, что пытались прошмыгнуть без очереди в туалет. – В Потсдаме мне присвоили звание лейтенант. В СС были свои требования, слабее с точки зрения образования, но жестче в остальном, – рассказывал он. – Меня направили в учебный батальон 3–й танковой дивизии СС «Мертвая голова». К счастью, там было только военное обучение. Мы изучали карабин 98к и МС–34, а здесь были пулеметы МС–42 и штурмовой карабин 44/45, великолепное оружие, с магазином на 36 патронов, с укороченным патроном со стальной гильзой того же калибра, как карабин 98к. Нас учили жить в свинарнике…
– А я отучился на банковского служащего, – говорит его товарищ. Он был простужен и говорил тихо, покашливая. – У меня была гарантия стипендии. Но ушел учиться на штабного офицера, зарекомендовал себя…
Я вспомнил как в 41-м, убегая с мамой из дому, я подобрал затычку, служившую пробкой из-под бутылки с самогоном. Бумагу я расправил. И увидел название газеты «Красная звезда». Столько лет прошло, а я тот текст помню. «У этих кровожадных людоедов, – писалось в ней, – уже давно нет ничего человеческого: хищники, обезумевшие от крови, от стонов порабощенных народов, эти гориллы уничтожают все законы человеческого общения, все то, что создано людьми для общего блага, – культуру, науку, искусство, все материальные ценности. Зачем? Затем, чтобы оправдать право «сильного», право живореза. Гнуснейшая книга Гитлера «Моя борьба» – это объявленный разгул бандитского безумия, это призыв к резне, к истреблению целых народов, к кровавой тризне».
Я среди них, я слушаю их воспоминания.
– Как восприняли известие о капитуляции? – переспросил коротышка. – Были потрясены: в последние недели нам прожужжали все уши рассказами о новом оружии, которое должно поступить на фронт. В доказательство ссылались на бомбежку Лондона ракетами ФАУ-1. Мы поверили, что еще удастся добиться перелома.
Они умолкли.
В этих невыдуманных коротких историях целая жизнь. Я вслушиваюсь, о чем они говорят, в интонацию, в немецкий сленг, которому не научит учебник. Поблизости два пожилых немца играют в шахматы. Один из них менторским тоном изрекает: «Интенсивная интеллектуальная нагрузка в узкой сфере деятельности позволяет быстро наращивать серое вещество в соответствующей зоне коры головного мозга, но ускоряет деградацию серого вещества в других областях по сравнению с людьми, живущими в праздности».