Николай Бойков – Залив белого призрака (страница 16)

Охотники есть. Охотники рьяны азартом. Им хочется легких наград, побед и чужой крови. Им хочется больше, но они не знают — зачем? Они расстреляли море китов. Потопили флотилии стальных субмарин. Они уменьшают океан до капли в прицеле. Они? Они шепчут свои молитвы, повторяя слова: найти и убить! Первым увидел — первым выстрелили и убил.

Дождь течёт по иллюминатору струями.

За китом бежит китобойное судно, быстрое и юркое на волнах. Гарпунер стоит у пушки, сжимая и разжимая затекшие пальцы, судорожной гримасой скалится в брызги и ветер, выплевывая соль и проклятия. Один глаз его стал от холода белым, другой от желания выстрелить, красный.

Где-то в чреве кают и палуб тяжко вздыхает гидроакустик. Потный от многосуточного напряжения он слился наушниками с мелодией бездны, нервно вращая колесики чутких антенн. Антенны пульсируют в рыб электронными вздохами, в ответ им доносятся вздохи глубинных чудовищ и гибких тварей… Всё пищит и хохочет, увлекая в пучину и тьму.

Акустик торопится определить «направление на кита», сообщить гарпунеру и рулевому.

Струи волн и течений скрывают добычу. Шаги на палубе акустик слышит громким стуком в наушниках. Эхо от шума подводной лодки заглушается плеском хвостатого исполина. Загремела кастрюля на камбузе: Идиоты! — кричит человек в наушниках и снова впадает в транс электронных звуков. Напряжение расцветает лучами феерических галлюцинаций, ярких и зыбких, как волны моря. — «Погоня! — Акустик сдвигает с головы наушники и улыбается, думая, что он видит звёзды. — Уходит китяра… Уходит… Уста-ал! Дай, бог, догоним!».

Эсминец, звонкий и агрессивный, как гитара в латиноамериканском ритме, преследует подводную лодку. Три гидроакустика сидят у своих мониторов и восторженно улыбаются — есть музыка погони, след пойман! Далеко ещё… Капитан нервничает, спустился в каюту глотнуть чашечку кофе. Коньяк выпил отдельно и сразу, чтобы снять напряжение, ждёт доклада о пеленге и дистанции, чтобы выйти на подводного врага и убить сразу. Война нетерпелива в ожидании выстрела.

Часы в каюте остановились. Плохая примета. Капитан заводил часы сам каждый понедельник в семь утра. Сейчас уже время обеда. Он подошёл к часам и вставил ключ — часы были заведены, видимо, устала пружина. Все устало. Война не кончается. Кто двигает шашки и пешки, представляет, что двигает армии. Хочется придумать что-нибудь новенькое и пощекотать нервы. Подводная лодка слилась с океаном и рыбами. Ей всегда удавалось исчезнуть, будто кто-то невидимый менял, как слона на ферзя, боевую субмарину на царя океанов.

Звонок телефона — старший гидроакустик доложил, что опять слышит карусель кита и лодки. Капитан был готов к этому и закрыл глаза. Казалось, прошла целая вечность. Приснились цветы и погоны! Когда это было? Он учился в школе, была весна, ему захотелось понравиться девочке. Он представил себя перед ней в офицерской форме и с кортиком. — «Боже, храни меня от романтических воспоминаний — они обесцвечивают меня взрослого». — Капитан поднялся с кресла и подошёл к иллюминатору.

Циклон, дождливый и ветреный, несётся над океаном. Силы Кареолиса закручивают атмосферу могучим вихрем, сдвигая потоки к полюсам. Океан тоже закручивается. На субмарине готовятся обедать, секундная стрелка бежит, отмеряя жизнь.

— Капитан! Через 5–6 часов у экипажа начнутся проблемы с дыханием. Надо всплывать и проветриваться.

— Это уж как позволят эсминцы, док. Жить хочешь?

— От удушья умирать дольше, чем от хорошего выстре-ла.

Матрос слушает разговор, расставляя приборы в кают-компании, словно тасует карты: тарелки, стаканы, ножи, вилки… Вилка упала на палубу, громко. Он быстро наклонился и подобрал, вытирая салфеткой. «Плохая примета», — подумал каждый, но все промолчали.

Пёс на мостике китобойца залаял — чёрный исландец по кличке «Приз» опять рассердился на чаек, на кита он бы рявкнул. Когда долго не видно китов, хвост у пса виновато прячется, а сам он мрачнеет. Глаза его могут смотреть в туман не моргая, сутками, и они становятся белыми. — «Соль выедает глаза», — говорит гарпунер.

Иногда они оба будто переходят в другой мир. Тогда все называют пса шёпотом — «призрак», а хозяина — «командор». Что они говорят и что думают? Однажды, молодой помощник осмелел и спросил гарпунера:

— Вы давно в китобоях, сэр?

— С тех пор, как мы стали охотиться за подводными лодками.

— Зачем китобою за подводными лодками?

— Они — убегают от нас, а мы — убегаем от смерти…

Никто его слов не понял. Когда он заходит обедать, в толстом и длинном свитере, в собачьих унтах, никто не садится рядом, будто он занимает всё пространство за столиком. Наверное, так и есть — он главный на этой охоте.

Обедая, он то и дело направляет ладонь в сторону камбуза. Говорят, что он сильно промёрз в Антарктиде, до сих пор не может согреться. Ест всё горячим «с огня», наполняя тело теплом, будто шар для полёта. При этом, глаза успевают окраситься голубым и спокойным, как небо в безветренный день. Ест он так быстро, что повар не успевает подать кофе, но гарпунер его не торопит, ему нравится, что повар старается подать чашку дымящейся, как саму удачу, только-только вскипевшую. Кофе пьёт медленно, при каждом глотке прикрывая веки, и каждый глоток ему — ленточка снов. Лицо его почти улыбается, когда он встаёт и говорит повару: «До следующей встречи, приятель…». Словно, уходит в другую жизнь.

Обед на эсминце совсем не похож на обед китобойца. Военные офицеры торопятся, как по сигналу тревоги, говорят громко, интонациями агрессивны:

— Эта лодка загонит нас в ад!

— Столько лет не дает мне уснуть спокойно.

— Я убью её с радостью!

— Не торопись сказать «гоп…».

Повара на эсминце не понимают военного языка, будто глухонемые, или делают вид, что не понимают, и не поднимают глаз: «Какая война, когда мир слушает „Битлз“? На войне не желают „приятного аппетита“.

Гарпунер обнимает пушку, наклонившись к ней. Пёс стоит рядом и рычит на море. Пёс хочет выстрела и кусочек китового жира. Гарпунер опустил руку на голову „призрака“, сжал и отпустил мокрую шерсть в горсти. На секунду сомкнул веки. Он не стал вспоминать и думать о доме. Он устал ковырять жизнь зубочисткой. Всё не так плохо. Его мальчик пошёл в школу. Два года назад мальчику нравилось слушать рассказы о море, купаться в ванне с пластмассовым китёнком, погружать его в воду, заставляя нырнуть вместе с детской ладонью, а потом его выпустить из воды, полным воздуха и игривой плавучести.

— Он совсем как живой, папа? А ты видел, как киты выпрыгивают?

— Конечно, сынок. Много раз видел.

— В этот момент папа их и убивает, — добавила мама из кухни.

„…Зачем она это сказала? Что знает женщина, которая только считает деньги до моего возвращения, потому что моё возвращение — это деньги и ожидание моего ухода? Разве я задержусь? Разве деньги зовут меня в море? Я люблю океан и работу. Я люблю уходить и люблю возвращаться. Я такой же, как кит. Я его убиваю, если он мне позволит себя убить. Если нет — кит убьёт нас взмахом хвоста, небрежно. Я люблю эту ярость и схватку. Кит умнее меня, но за мной — совершенные пушка с гранатой — первый приз на Все-самой и самой Все-мирной выставке достижений…“

Я видел то место, где киты океанов, собираются как на праздник и ходят по кругу. Горбачи, кашалоты и южные гладкие… усатые, зубачи, серые… Горбач из Исландии ищет подругу из Дрейка, и пролив приливает к экватору зыбкой прохладой кочующих льдов. В просторах Атлантики, в сотне миль на восток от цветов Амазонки, нагреваются воды. Экватор гудит как в степи провода. Здесь воды текут словно травы, густы и зелены. По морю плывут миллионы кочующих рыб, открыв из волны разнозубые пасти. Белое облако в небе похоже на чей-то парик. Держу пари, что здесь жизнь происходит, рождаясь. Здесь тысячи птиц ныряют в глубины, и тысячи рыб над волнами взлетают. Здесь жизнь начинается криками „ох-ав!“. Каждый — глотает, сосёт и выплевывает… хвостик, перышко, кость… обглодав. Здесь птицы и рыбы желают любви и впиваются страстно: в крики, в губы, в бока и в ленивую власть плавников. До крови. Несутся фонтаны по кругу. Вода здесь вскипает волнами и пеной. Хвостами убийц и зубастым оскалом. Здесь солнце вращает огромное крыло небосвода. Машет крыльями чайка. Кричит альбатрос над волнами.

Два кита завершают свой свадебный круг, а потом, развернувшись навстречу, могучим броском летят, словно стрелы амура — нацелив друг в друга. Пронзительно. Больно. Насквозь. Два кита вырываются в небо из моря, взлетая, как птицы, вертикально и рядом. За ними бурлящая очередь жаждущих в небо самцов. Безумцы! Боги-рыбы встают на хвосты, зависая над миром… Облако! Длинно и плавно. Плавники их схлестнулись, их пасти — кусают, животы притираются лаской и брызжут по воздуху струями страсти. Секунда, вторая… Капли пота и радости пеной падают в волны. Облако счастья распалось на две обессиленных тени. Они на себя не похожи. Упали на спины, прощаясь хвостами. Два кита разлетелись, как листья от ветра, слегка возбудив колебания неба… Прощай! Разбежались. Нет любви долговечней, чем поиск и жажда. Он — на север, она — повернула на юг. Но он — бог океанов! Увидел, взлетел и обнял! Он гордится собой и предвидит потомство.