Николай Борисов – Михаил Тверской (страница 5)
Шесть веков спустя после Липицкой битвы, в 1808 году, одна крестьянка из деревни близ Юрьева Польского, собирая в кустах орехи, заметила в земле под кочкой какой-то странный блестящий предмет. Это был источенный временем старинный железный шлем, украшенный серебряными бляшками с изображениями святых. Крестьянка отнесла свою находку сельскому старосте, тот — местному архиерею, а тот, в свою очередь, послал находку в Петербург в подарок императору Александру Первому. Известный знаток древностей А. Н. Оленин, изучив шлем, пришёл к заключению, что он принадлежал князю Ярославу Всеволодовичу и был брошен им во время бегства с поля Липицкой битвы. Надпись на шлеме свидетельствовала о том, что его владельца звали Фёдором. Это было крестильное имя Ярослава Всеволодовича...
Липицкая битва изменила расклад сил в Северо-Восточной Руси. Благодаря поддержке новгородцев Константин взошёл на великое княжение Владимирское. Юрий и Ярослав, получив прощение от старшего брата, удалились в свои уделы. Настал долгожданный мир. Но уже два года спустя Константин скончался, и на владимирский трон опять взошёл Юрий Всеволодович. Он ничего не забыл и никого не простил. Вражда между Владимиром и Новгородом тлела как уголь под пеплом. Тверь по-прежнему оставалась форпостом «Низовской земли» (как называли новгородцы Северо-Восточную Русь) и частью удела Ярослава Всеволодовича Переяславского.
Мы уже говорили, что наши древние князья имели похвальную привычку помнить и чтить своих предков. Перед дальним походом, в трудную минуту жизни они приходили к могиле отца или деда, вспоминали его подвиги, просили у него совета и заступничества перед престолом Всевышнего. Так поступал и наш герой князь Михаил Тверской. Не дерзая проникнуть в чужие мысли, мы всё же попытаемся очертить круг советов, которые Михаил мог таким образом получить.
Михаил Ярославич был членом сообщества, имя которому — Тверской княжеский дом. Полагают, что фундамент этому дому заложил сам Александр Невский, получивший Тверской удел по завещанию своего отца — великого князя Владимирского Ярослава Всеволодовича (85, 115). Ярослав составил завещание перед отъездом в ставку Батыя осенью 1245 года. Это был дальновидный шаг. Поездка действительно оказалась для Ярослава роковой. Однако на первый взгляд ничто не грозило русскому Алкивиаду. Более того. Нашествие Батыя расчистило ему дорогу к трону великого князя Владимирского. Он был пятым по счёту сыном Всеволода Большое Гнездо, но судьба, словно поддавшись очарованию этого даровитого честолюбца, устранила всех, кто стоял на его пути. Старший брат Ярослава Константин Ростовский неожиданно умер в возрасте тридцати трёх лет. Два других брата — близнецы Борис и Глеб — умерли в раннем детстве. Четвёртый — Юрий Владимирский — сложил голову под татарскими саблями в битве на реке Сить.
В борьбе за владимирский великокняжеский стол Юрий слышал за собой тяжёлое дыхание Ярослава. Отношения между братьями испортились уже после Липицкой битвы, в которой благодаря интригам Ярослава столкнулись в кровопролитном сражении два старших сына Всеволода Большое Гнездо — Константин и Юрий. Победителем в этом столкновении оказался Константин. Естественно, что Юрий считал Ярослава главным виновником своего позора. Ярослав со своей стороны презирал простоватого Юрия.
Внезапная смерть Константина в 1218 году вернула Юрию владимирский трон. Династические войны на время прекратились. Самой острой темой, обсуждавшейся тогда на княжеских съездах, было отношение к неумолимо надвигавшейся степной угрозе.
Женатый первым браком на дочери половецкого хана Юрия Кончаковича, Ярослав имел широкие связи в степном мире. «Свои поганые» много рассказывали ему о необычайной мощи татар, остановить которых не может никто. Степь была усеяна половецкими костями. Испытав на себе военное искусство внуков Чингисхана, уцелевшие половцы из орды хана Котина численностью, по одним сведениям, 20, а по другим — 40 тысяч, откочевали из южнорусских степей на запад, в Венгрию (4, 19). Король Бела IV принял их в свои владения, надеясь, что они защитят его от татар и помогут привести к повиновению местную знать. Но, как это часто бывает, хитроумные замыслы рухнули на голову их архитектора. Венгерские бароны попытались перебить половцев, заподозрив их в пособничестве татарам, а те, в свою очередь, опустошили полстраны и ушли на юг, открыв татарам путь в Центральную Европу.
В жилах Ярослава текла кровь нескольких народов. Матерью его была чешская княжна Мария Шварновна. Отец, Всеволод Большое Гнездо, был сыном Юрия Долгорукого и гречанки. Отец Долгорукого Владимир Мономах был женат первым браком на английской принцессе, а вторым — в котором и родился Юрий Долгорукий — на неизвестной. Через родственников по линии матери Ярослав хорошо знал общую ситуацию в христианской части Восточной Европы. Повсюду царили рознь и вражда. Никто не готовился дать отпор идущей с востока Орде. Эти сведения в сочетании с рассказами половцев и волжских болгар о татарах привели Ярослава к убеждению, что перед этим страшным народом — воплощением библейских Гога и Магога — следует склонить голову.
В самый канун Батыева нашествия во Владимире объявился венгерский монах Юлиан, который вместе с двумя братьями-францисканцами проповедовал христианство среди венгров-язычников, живших на Южном Урале. Татары пощадили его, но велели отнести венгерскому королю письмо Батыя, в котором «генералиссимус степей» (как назвал Батыя Н. Заболоцкий) требовал подчинения своей власти и грозил войной.
«Многие передают за верное, и князь суздальский передал словесно через меня королю венгерскому, что татары днём и ночью совещаются, как бы прийти и захватить королевство венгров-христиан, — сообщал Юлиан. — Ибо у них, говорят, есть намерение идти на завоевание Рима и дальнейшего. Поэтому он (хан) отправил послов к королю венгерскому. Проезжая через землю суздальскую, они были захвачены князем суздальским, а письмо, посланное королю венгерскому, он у них взял; самих послов даже я видел со спутниками, мне данными» (43, 88).
Отчёт брата Юлиана свидетельствует о том, что Юрий Владимирский был настроен на войну с татарами, хотя и испытывал по этому вопросу некоторые колебания. Заметим, что татары очень щепетильно относились к статусу своих послов. Грубым обращением с послами Батыя к венгерскому королю Юрий практически не оставил себе пути к миру со степняками.
Ярослав смотрел на дело иначе. Шаткий героизм Юрия он считал очередной ошибкой своего недалёкого брата. Сам он, судя по всему, изначально был сторонником подчинения татарам. Его не тронули отчаянные призывы о помощи изрубленных степняками рязанских князей. Он не бился с татарами во время нашествия Батыя на Северо-Восточную Русь зимой 1237/38 года. Не участвовал он ни в обороне Владимира, ни в битве с татарами на реке Сить.
Более того. Отсутствие Ярослава в наградных списках героев и жертв зимней кампании 1237/38 года вызывает неприятный, но неизбежный вопрос: а не он ли привёл татар по неведомым им русским просёлкам, через заваленные снегом заволжские леса к лагерю Юрия? Во всяком случае, Ярослав был одним из немногих, кто знал местонахождение Юрия. Беглый владимирский князь в этой лесной берлоге ждал подхода войск братьев — Ярослава, Святослава Юрьевского и Ивана Стародубского. Разумеется, Юрий сообщил им место сбора. Но вместо русских дружин на его лагерь внезапно обрушились татары... Кто же обеспечил им внезапность нападения?
Поздней весной 1238 года Батыевы полчища ушли из Северо-Восточной Руси. Отрубленную голову Юрия с трудом отыскали на месте сражения и свезли останки князя для захоронения во Владимир.
Ярослав взошёл на залитый кровью великокняжеский стол. Он полагал, что нашествие Батыя — это своего рода грандиозный «половецкий набег». Восточным славянам в силу их географического положения на самой границе земледельческой Европы и кочевой Азии примерно каждые сто лет приходилось принимать на себя очередное нашествие степняков. Так пришли и прошли гунны и болгары, авары и хазары, печенеги и половцы; так теперь пришли и ушли вслед заходящему солнцу татары...
Однако татары не спешили уходить. С лета 1238-го до осени 1240 года они кочевали в южнорусских степях, пополняя свои силы и время от времени совершая набеги на те районы Руси, которые остались в стороне от погрома первого нашествия.
Надо полагать, что уже в это время — летом 1238 года — Ярослав установил контакты с Батыем, отправив к нему своего сына Константина, а затем и явившись лично. Косвенным подтверждением этого предположения может служить сообщение Троицкой летописи о том, что зимой 1239/40 года «взяша татарове Мордовьскую землю и Муром пожгоша, и по Клязме воеваша; и град Святыя Богородицы Гороховец пожгоша, а сами идоша в станы своя. Тогда же бе пополох зол по всей земли, и сами не ведяху и где кто бежить» (35, 321).
Примечательно, что в этом скорбном ряду нет владений Ярослава — стольного Владимира и Переяславля. Это можно понять так, что к этому времени он уже оформил свои вассальные отношения с Батыем и получил ярлык на свои владения.