Николай Борисов – Михаил Тверской (страница 6)
С уходом татар в Венгрию Ярослав занялся обычными заботами великого князя Владимирского. Он отгоняет от Смоленска осмелевших литовских князей, восстанавливает развороченную нашествием хозяйственную жизнь Северо-Восточной Руси, собирает людей, приводит в порядок осквернённые храмы. При этом он не теряет из вида ЮгоЗападную Русь и присматривает для себя возможные приобретения...
Вернувшись из венгерского похода, Батый уже знал, кому можно доверить верховную власть в Северо-Восточной Руси. Кто первый встал на колени перед троном Батыя, тот первым и получил свой кусок имперского пирога — власти над миром. Эта политика сомнительной в моральном отношении предусмотрительности принесла Ярославу владимирский трон и ещё восемь лет жизни, которую, впрочем, трудно назвать счастливой.
Но от судьбы, как известно, не уйдёшь... Благополучно пережившему Батыево нашествие Ярославу Всеволодовичу было «на роду написано» принять смерть от рук степняков. Произошло это при обстоятельствах далеко не героических. Гений интриги сам стал жертвой интриги, но иного, более высокого порядка...
Установлению конструктивных стабильных отношений между Русью и татарами поначалу сильно препятствовало непонимание русскими людьми, оказавшимися в Орде, тех институтов и представлений завоевателей, которые историки назовут «структурами повседневности». В частности, приверженность монголов их традиционным ценностям и в первую очередь — культу предков русские поначалу принимали за покушение на православную веру. «Царство церковного мифа построено на полном пренебрежении к структурам повседневности» (148, 95).
Ярослав Всеволодович, как в силу своего степного опыта, так и благодаря природной быстроте ума, раньше других понял, как следует себя вести, чтобы стать своим человеком в Орде. Прежде всего он не изъявлял желания обличить «идолов», которым поклонялись монголы. Такая позиция не означала вероотступничества. Просто Ярослав понял, «что идеология Чингизидов сродни мировым религиозным учениям (идея небесного мандата; власть дарована хану Вечным Небом)». И что «в представлении монголов эта идея не конкурировала с известными религиозными учениями» (148, 235). Они считали, что их собственная «чёрная вера» вмещает в себя все прочие вероучения, подобно тому, как их универсальная государственность призвана вместить в себя все существующие государства.
Явившись в Орду в 1243 году вместе с сыном Константином, Ярослав поклонился Батыю и почтил его дарами. Перед тем, как войти в юрту Батыя, он, безусловно, выполнил все положенные обряды монгольской «чёрной веры» — прошёл через огонь двух костров, поклонился кусту (приюту душ умерших ханов) и золотой статуе Чингисхана, выпил считавшийся у православных христиан нечистым питьём кумыс. Тем самым Ярослав не только избежал печальной участи слишком буквально понимавшего идеи христианства князя Михаила Черниговского, но и сделал первый шаг по пути интеграции в систему образов и понятий великой Монгольской империи.
Однако поклонами «идолам» дело не кончилось. Батый как «губернатор» одной из провинций Монгольской империи («улуса Джучи») вёл сложную игру с «федеральным центром». В этой игре внешняя почтительность переплеталась с затаённой ненавистью, а притворное простодушие — с коварством. Ссылаясь на возраст и недуги, Батый отказывался лично являться в столицу империи Каракорум. Истинная причина отказа была проста: Саин-хан («Счастливый хан», как называли соплеменники Батыя) опасался попасть в руки своих врагов и принять из этих рук заздравную чашу с отравленным питьём.
Свою роль в этих двуличных отношениях должны были сыграть и живые свидетели военных успехов Батыя — правитель покорённых «урусов» великий князь Владимирский и его многочисленные сыновья.
Для начала Батый в 1243 году отправил в Каракорум сына Ярослава — Константина. Это был простейший способ показать свою лояльность имперским властям. Приезд сына главного русского князя символизировал покорение Руси и должен был смягчить неприятное впечатление, произведённое на императорский двор отсутствием самого Батыя.
Никаких подробностей о поездке Константина Ярославича в Монголию не сохранилось. Опуская это «белое пятно», можно сказать, что поездка великого князя Владимирского Ярослава Всеволодовича в Каракорум в 1245—1246 годах стала первым знакомством русской правящей элиты с внутренним устройством самого большого государства в истории человечества — Монгольской империи.
Строго говоря, Ярославу совершенно незачем было ехать за семь тысяч вёрст в Каракорум. Но с подчинением монголам русская элита уже переставала жить по своим собственным представлениям и вынуждена была усвоить себе имперские правила игры. А эти правила требовали присутствия на общемонгольском курултае местных правителей и иностранных «гостей».
Весьма архаическое по своему развитию монгольское общество не имело собственной письменной традиции и, оставив буквы и тексты на попечение китайцев и уйгуров, передавало всю необходимую степнякам информацию «из уст в уста». Наши представления о внутреннем устройстве созданного Чингисханом и его сыновьями государства строятся главным образом на сочинениях иностранных авторов. Даже знаменитая «Яса Чингисхана» — свод узаконений основателя империи — не сохранилась в виде текста. Историкам удаётся различать только общие контуры этой причудливой государственности. Согласно степной традиции «государство считалось собственностью всей царствующей фамилии, члены которой назывались султанами и один из их среды, как глава рода, провозглашался ханом» (148, 20). (Заметим, что аналогичные представления существовали и на Руси в ранний период её истории).
Исследователи понемногу раскрывают механизмы функционирования этого «родового государства». Одним из таких механизмов был ежегодный съезд монгольской знати
Таким образом, бессмысленные с практической точки зрения поездки русских князей в Монголию следует рассматривать не только как элемент дипломатической игры Батыя с «федеральным центром», но и как свидетельство вовлечённости Рюриковичей в общеимперские порядки.
После распада государства Чингисхана имперская традиция действовала и в его осколках, в частности в Золотой Орде — своего рода «империи в миниатюре». Постоянные поездки русских князей в Орду были не только отражением политических интриг, но также исполнением определённого ритуала, символизировавшего могущество степной державы. «Съезды знати были производной монгольской системы власти» (148, 216). Наличие чужеземных — в том числе и русских — правителей при ханском дворе придавало ему блеск и величие. Русские князья решали свои практические вопросы при помощи хана, но и хан с их помощью решал свои. Одной из таких задач была достойная репрезентация ханской власти через пышность и многолюдность его двора. Другой, ещё более важной, — «регулярное возобновление статусов... Подтверждая свой статус, участники курултая подтверждали статус хана» (148, 213).
Проблема интеграции Руси в состав Золотой Орды в различных её аспектах всё чаще привлекает внимание исследователей. Высказываются мнения, сильно отличные от традиционных для отечественной историографии. Картина русско-ордынских отношений представляется более разнообразной.
«Даже обзор первых десятилетий отношений между князьями и ханами показывает, что они не укладываются в рамки простых отношений господства — подчинения. Они многообразнее и представляют собой сложные переплетения различных уровней: политического, военного, династического, экономического.
Некоторые же обстоятельства указывают на то, что отношения князей и ханов складывались во многом в плоскости порядков, существовавших в архаических обществах» (77, 262).
Среди «порядков, существовавших в архаических обществах», исследователь выделяет такое хорошо известное этнографам явление, как обмен — дар. Оно прослеживается и в отношениях русских князей с ордынцами.
Прибывавшие в Орду русские князья не только обязаны были следовать ритуалам ханского двора, которые в европейской традиции воспринимались как унизительные (например, стояние на коленях перед сидящим на троне ханом, облачение в подаренный ханом халат, ношение дарственного пояса и пайцзы), но также получали, в зависимости от своих заслуг, некие властные привилегии, которые воспринимались как «честь» (77, 278).
Но, оставив на время эти головоломки, вернёмся к затерянному в монгольских степях владимирскому князю Ярославу Всеволодовичу. Проклиная монгольский ритуал и всех «поганых», вместе взятых, он вынужден был играть отведённую ему роль. Он стал одним из первых по статусу региональных правителей, съехавшихся летом 1246 года в Монголию на торжества по случаю избрания внука Чингисхана Гуюка великим ханом, повелителем «всех, кто живёт за войлочными стенами».