Николай Борисов – Михаил Тверской (страница 35)
Ведение летописи было сложным делом, требующим высокого профессионального мастерства. Летописец должен был знать историю Руси, уметь излагать события в кратком и выразительном «летописном стиле», помнить важнейшие сюжеты и тексты Священного Писания, знать их четыре смысла (исторический, аллегорический, апагогический, символический), и наконец — писать чётким и красивым почерком. Далеко не в каждом городе или монастыре можно было найти человека, обладавшего такими знаниями и умениями. Равным образом далеко не везде можно было найти книги (древние летописи, творения Отцов Церкви, жития святых и т. д.), необходимые летописцу для его работы.
Начало тверского летописания теряется в зарослях гипотетических произведений — великокняжеских, митрополичьих и епископских сводов, а также частных летописцев, носящих семейный характер. В этом призрачном мире относительно реальным можно считать представление об общерусском своде 1305 года (или «своде начала XIV века»), заказчика которого исследователи определяют по-разному (94, 54; 72, 24). Источником тверских известий в своде 1305 года называют «Летописец князя Михаила Ярославича», который мог быть начат в 90-х годах ХIII века. «В нём использованы современные церковные записи, привлечены данные 70—80-х годов по припоминаниям; в общем он носит княжеско-епископский характер» (94, 65).
Подобно многим древнерусским городам, Тверь обзавелась собственным летописанием благодаря появлению здесь епископской кафедры и постройке каменного кафедрального собора. Этот необходимый набор возник к началу 90-х годов ХIII века. С этого же времени в общерусских сводах XIV—XV веков прослеживается цепь летописных известий, относящихся к внутренней жизни тверского княжеского семейства. Такие записи мог делать только работавший в Твери летописец, труд которого со временем почти растворился в составе более поздних московских и общерусских летописных сводов.
Под 6803 (1295) годом Симеоновская летопись сообщает: «Тое же осени оженися князь Михаиле Ярославич Тферскыи, и венча его епископ Андреи на Тфери в церкви Святом Спасе месяца ноября в 8 на събор святого архангела Михаила» (22, 83).
Рогожский летописец (тверская редакция общерусского свода начала XV века) помещает это известие годом ранее и при этом сообщает, что невеста Михаила была дочерью князя Дмитрия Борисовича Ростовского. Датировка княжеской свадьбы в Рогожском летописце — 6802 (1294) год — дана по сентябрьскому счёту, то есть 8 ноября следует отнести к предшествующему, 1293 году. На это указывает и календарная справка: 8 ноября 1293 года — воскресенье. Именно воскресенье было обычным днём для княжеских свадеб. В воскресенье женились Дмитрий Донской и его сыновья Василий и Пётр. Всеобщее веселье по случаю такого радостного события требовало выходного дня. В данном случае праздничный характер дня удваивали именины жениха — память архистратига Михаила.
Свадебные торжества в Твери состоялись незадолго до Дюденевой рати, время которой все летописи указывают как «той же зимой». Зима по древнерусским представлениям начиналась с 25 декабря (85, 128). И не был ли этот ростовский брак Михаила Тверского, приобщивший его к жизни ростовской «татарской слободки», причиной сохранения татарами Дюденя Твери? Во всяком случае, вскоре после свадьбы Михаил Тверской отправился в Орду, откуда поспешно вернулся, узнав о нашествии Дюденевой рати.
Известие о свадьбе Михаила Тверского требует комментариев как общего, так и частного характера.
Примечательно, что родившийся в 1271 году Михаил женился сравнительно поздно: в возрасте двадцати двух лет. Безусловно, в этом сказалась воля матери, княгини Ксении, для которой брак единственного сына был темой долгих и глубоких раздумий. Помимо всякого рода политических расчётов, медлительность княгини, вероятно, объяснялась и чисто личным мотивом. Женитьба сына естественным образом удаляла его от матери и ставила в положение вполне самостоятельного правителя.
Сходная ситуация возникла и в жизни знаменитого французского короля Людовика IX Святого (1214—1270). В девять лет потеряв отца, Людовик был воспитан матерью, энергичной и властолюбивой королевой Бланкой Кастильской. Та до конца своих дней (а умерла она в 1252 году) помогала сыну в управлении государством (86, 77). Плодом материнского воспитания стали горячая религиозность и широкая образованность Людовика.
Как и всякий династический брак, ростовская женитьба Михаила Тверского была «браком по расчёту». Но примечателен сам выбор невесты — дочери умершего за несколько лет перед тем ростовского князя Дмитрия Борисовича. Заметим, что именно из ростовской семьи брали себе жён главные князья тогдашней Северо-Восточной Руси — Андрей Александрович Городецкий, Иван Дмитриевич Переяславский, Юрий Данилович Московский. И на то были свои причины. Назовём лишь некоторые из них.
Упадок Владимира и Суздаля изменил иерархию городских центров Северо-Восточной Руси. Именно Ростов во второй половине XIII столетия стал ведущим религиозным и культурным центром Залесья. Здесь хранились осколки культурного наследия Владимиро-Суздальской Руси. В ростовском «культурном котле» «своё» перемешивалось с «чужим». Ростов был многоязыким городом. Здесь возникла своего рода «татарская слободка». Почему именно здесь? Сказать сложно... Но так или иначе православное благочестие мирно уживалось в Ростове с «ордынским духом». Благодаря широким связям ростовских князей в Орде город практически не был разорён татарскими набегами. Жившие в Ростове татары сохраняли родственные связи со степной аристократией. Брак с Анной Дмитриевной открывал для Михаила Тверского новые связи среди знатных татар, живших на Руси и в Орде.
Невеста князя Михаила Ярославича — полагают, что ей было тогда всего лет пятнадцать — вошла в историю под именем Анны Кашинской (52, 79). А между тем, насколько известно, она не имела ничего общего с городом Кашином. Объяснением этого парадокса служит предположение о том, что «Кашин, второй по величине город Тверского княжества, ей на содержание дали Ксения и Михаил» (52, 79). Подобные дары невесте известны в истории Владимиро-Суздальской Руси.
Княгиня Анна Дмитриевна стала хорошей женой для Михаила Тверского. Она родила князю четырёх сыновей и дочь. После трагической гибели мужа в Орде она много сделала для увековечения его памяти. Русская церковь причислила её к лику святых (57, 159).
Самым частым общественным бедствием в жизни древнерусского города был пожар. Во второй половине 90-х годов ХIII века Тверь постигли два больших пожара: первый в 1296-м и второй — в 1298 году. Князь Михаил Ярославич вместе со всеми тверичами тяжело переживал эту беду. Огонь не только уничтожал накопленные годами тяжкого труда материальные ценности, но и уносил погибших в огне или задохнувшихся в дыму людей. Потрясённые пережитым, люди впадали в глубокое отчаяние либо в ярости начинали искать виновных. Пожар был не только физическим, но и духовным испытанием. В этой ситуации правителю требовалось много ума и мужества, чтобы вернуть своих подданных к нормальной жизни.
Пожар был происшествием, о котором часто упоминали летописцы. Можно сказать, что наши летописи буквально пропахли дымом и едким запахом гари. Подобно другим трагическим для человека явлениям — засухе, эпидемии, наводнению, болезни скота, пожар рассматривали как проявление гнева небесных сил. Виновником этого гнева народ часто называл кого-нибудь из наиболее ненавистных ему вельмож. И тогда наступал час испытаний для власть имущих. События развивались в соответствии с вечной психологией толпы. Рассказывая о пожаре в Риме, Тацит замечает: «И пошла молва, что этот год несчастливый, что в недобрый час было принято решение принцепса (Тиберия. —
Небогатые русские князья не могли позволить себе таких методов успокоения народа, какими пользовался Тиберий. Они имели собственные подходы к этому делу. Необходимость отвести от себя слепой гнев горожан заставляла их, едва услышав набатный колокол, мчаться туда, где начался пожар, и лично руководить его тушением. Именно так поступал даже осторожный Иван III.
Сознание человека той далёкой эпохи удивительным образом двоилось. Разумеется, все понимали, что пожар может иметь вполне естественные причины в условиях деревянного города. Это и забытая перед иконой свечка, и выпавший из печи горящий уголёк, и воспламенившаяся в печной трубе сажа, и многое другое. Но и в этой естественной причине многие умели разглядеть действие небесных сил. Отсюда — на удивление подробные рассказы московских и новгородских летописей о том, откуда пошёл огонь, сколько погибло народа и какие улицы пострадали от пожара.
Причиной пожара отнюдь не всегда был несчастный случай. С помощью огня нередко сводили не только личные, но и политические счёты. Удачный поджог мог сорвать план военной кампании или оставить город без крепостных стен. Не случайно Москва буквально задыхалась в пожарах в эпоху Ивана III, беспощадно ломавшего удельную Русь.