Николай Бочкарёв – Орден неспящих (страница 4)

Светка достала сетку-авоську и быстро пошла вдоль полок, выбирая необходимое. Лицо ее стало сосредоточенным и холодным.

Я не удержался и сказал:

– Вот он, коммунизм, мечта трудового народа!

Несколько фигур в капюшонах оглянулось на нас, а те, что были поближе, дотронулись до нашей одежды. На их лицах проявилось явное недоумение, а потом тревога.

– Пойдем отсюда быстрее, – шепотом сказала Светка.

Мы двинулись к выходу, несколько человек увязалось за нами. По пути они дотрагивались до некоторых людей, и те присоединялись к преследователям. Мы вышли из магазина и ускорили шаг, те, кто шел за нами – тоже. Мы побежали в сторону вокзала. Внезапно все, кто был вокруг нас, обернулись в нашу сторону. Кольцо сомкнулось. Люди подходили ближе, ближе…

Из толпы к нам потянулись десятки рук. Мы стояли, стараясь не двигаться. Руки щупали нашу одежду, трогали за руки, касались наших лиц. Светка плотно прижалась ко мне, ее била крупная дрожь. Мне тоже было страшно. В голове проносились разные картинки, потом их сменила одна-единственная: человек в грязной больничной пижаме, окруженный толпой в серых хламидах, начинает кричать и рваться из круга, нанося беспорядочные удары, и толпа молча набрасывается на него, топча и разрывая на части. Картинка была очень четкая, и я понял, что это сработала защита, заложенная в моем подсознании.

– Стой спокойно и ничего не бойся,– сказал я Светке. Она кивнула головой.

Тактичное ощупывание наших персон продолжалось еще не больше минуты. Потом по толпе пронесся вздох облегчения, люди расступились, и мы оказались на свободе.

Светка посмотрела на меня глазами, полными ужаса:

– Такое со мной случается в первый раз… Нас ведь чуть не разорвали на части!

– Запросто, – сказал я, – если бы мы начали кричать и вырываться. И, кажется, я знаю, куда подевались почти все ваши сумасшедшие…

Авоська лежала на земле у наших ног, но почти все продукты в ней уцелели, что улучшило светкино настроение – ей не хотелось снова идти в магазин.

Мы обогнул угол дома и по двору пошли к светкиному подъезду.

Последний бой

Его фигуру я узнал издалека: возле подъезда в парадной офицерской шинели без знаков различий и пуговиц, и стоптанных берцах без шнурков, сидел ни кто иной, как мой сосед по лестничной площадке Алик Два червонца. Свою шапку он держал на коленях и что-то с аппетитом из нее поедал. Я остановился, и оторопело уставился на него. Светка, не понимая причины остановки, потянула меня за рукав, и я, влекомый ее незнанием, поковылял дальше.

Когда мы подошли к подъезду, Алик оторвался от трапезы и отрекомендовался:

– Здорово, Женек! Слышь, одолжи два червонца до завтра, завтра пенсион получу – отдам! Верняк!

Я на «автомате» полез шарить по карманам, коих в серой одежонке моей не было совсем, и лишь потом, снявшись с ручника, вымолвил, натянуто улыбаясь:

– Так ведь пенсион твой вчера состоялся! И, вообще, зачем тебе в этом коммунизме деньги?

– А я собираю коллекцию, – ответил Алик и, спохватившись, поздоровался со Светкой:

– Здравствуй, Светуля! – и протянул нам свою шапку, доверху наполненную крупной спелой вишней. – Угощайтесь, чем Бог послал!

– Здравствуйте, Альберт Николаевич! Спасибо! Светка благоговейно взяла из шапки вишенку, положила ее в рот и закрыла глаза от удовольствия:

– Мммм! Замечательно! Как вкусно!

– Угощайся, внученька, на здоровье!

Я чуть не подавился вишней:

– Алик, какая еще внученька?

Алик хитро покосился на меня, а Светка сказала:

– Пойдемте в дом! Это длинная история…

Мы сидели на светкиной кухне, и пили чай с малиновым вареньем. Алик делал вид, что поглощен нехитрой чайной церемонией, а Светка рассказывала:

– В январе 1945 года звену МиГов, в котором служил дедушка Алик, а тогда старший лейтенант Кузнецов Альберт Николаевич, было поручено сопровождать эскадрилью бомбардировщиков, шедших на Кёнингсберг. С самолётами у немцев тогда уже было туго, поэтому командование решило, что двух истребителей будет вполне достаточно, чтобы вразумить какого-нибудь фрица-одиночку, возомнившего себя спасителем Рейха.

Поднялись рано утром. Было пасмурно, и поэтому до самой цели дошли незамеченными, но как только самолёты вышли из туч и стали бомбить, с земли залаяли редкие зенитки. Кузнецов с напарником делали облёт «карусели» бомбардировщиков. Немецких истребителей, как и предполагалось, не было, и Альберт от нечего делать стал разглядывать то место, по которому велось бомбометание: тёмно-серые квадраты заводских корпусов на фоне серой земли, рядом пустой аэродром, чуть дальше – шоссейная дорога. Всё шло как обычно, и тут он услышал по рации удивлённый возглас одного из пилотов бомбардировщика: «Генка, лопни мои глаза, я не вижу попаданий!» Альберт пригляделся, и точно: отбомбились уже почти все, а заводские корпуса стояли как заколдованные, целые и невредимые.

И тут он увидел узкий зеленый луч. Еле заметный, этот луч с бешеной скоростью вращался над поверхностью земли. Последние бомбы, полетевшие к цели, наткнувшись на него, просто исчезли. И не успел Кузнецов опомниться, как луч прыгнул вверх, нашел в небе и перечеркнул самолет ведомого. Тот вспыхнул сначала изумрудным, потом ослепительно-белым светом, и распался на мириады мельчайших капель.

От увиденного Алик на мгновение потерял контроль и свечкой взмыл в небо. Это спасло ему жизнь – зеленый луч лишь чиркнул по фонарю кабины, осветив своим мертвящим, но уже ослабленным светом ее внутренности и самого летчика.

А в небе под ним началось светопреставление. Луч находил и уничтожал один бомбардировщик за другим так, что, когда самолёт Кузнецова вышел из «мёртвой петли», всё уже было кончено.

Он остался один в небе, молчали даже вражеские зенитки.

Альберт сделал прощальный круг и полетел назад, к своим.

После приземления его сразу же вызвали в Особый отдел армии. Невысокий седой полковник-особист в круглых роговых очках внимательно выслушал доклад старшего лейтенанта о неудавшейся бомбардировке со всеми подробностями, потом попросил рассказать еще раз, задавал множество вопросов: про погоду над целью, про саму бомбардировку, про наземные ориентиры. Про зеленый луч выспрашивал очень подробно, интересуясь каждой мелочью, а когда Кузнецов рассказал о контакте с его самолетом, внезапно допрос прекратил и приказал до конца жизни забыть обо всем, что видел. Потом вручил предписание срочно явиться в один из тыловых авиаполков на переподготовку.

Настолько срочно, что даже выделил свой личный автомобиль с водителем и двух автоматчиков в придачу. Конечно, Альберту показалось странным, что в дорогу выехали на ночь глядя, тем более что до пункта назначения было не меньше пятисот километров. Но все разрешилось достаточно быстро.

Когда отъехали от части километров на двадцать, водитель заглушил мотор, а двое автоматчиков-СМЕРШевцев сноровисто заломили Кузнецову руки, сняли портупею с кобурой, вытащили из машины и поволокли в придорожный лесок.

Летчик понял все сразу. Он шел спокойно и лишь в конце, когда его поставили к толстенной березе и вскинули автоматы, спросил:

– За что ж меня так, без суда и следствия?

– А это тебе, гнида, знать не положено! – сказал один из вертухаев. – Стой, не дергайся, кому сказал!

Сдвоенная очередь ППШ прошила его навылет. Он упал лицом в снег. Гаснущее сознание улавливало последние звуки: веселую перебранку конвоиров, звук их удаляющихся шагов. Вот один из них окликнул водителя:

– Семен! Заводи…

Сухо треснули два выстрела, практически слившись в один. Два крупных тела упали в придорожные сугробы.

Осторожные шаги. Водитель остановился рядом с ним, наклонился, нашел на шее лучевую артерию. Удовлетворенно хмыкнув, положил что-то рядом. Потом прошел назад к дороге, сел в машину и уехал.

Кузнецов долго лежал, не в силах поверить в произошедшее с ним. Ночью ещё похолодало, и он элементарно замёрз. Тогда он встал на корточки, а потом сел. Расстегнул шинель, потрогал свою рваную на груди, мокрую от крови гимнастерку. В голове снова замутилось, но ненадолго. Потом Альберт увидел узелок, оставленный водителем. Развязал. Внутри была новая форма с капитанскими погонами, документы, его ТТ в кобуре с портупеей, пачка денег и фляжка со спиртом. В документах он нашел свое предписание и короткую записку:

«Уважаемый Альберт Николаевич! Поздравляю вас, вы прошли проверку делом. Никому ничего не говорите, живите, как жили. Все вопросы при личной встрече. Записку сожгите». Подписи не было.

Кузнецов ничему уже не удивлялся. Когда наступило утро, он переоделся, сжег записку и старую форму, выпил сто грамм, заел снежком и вышел на дорогу.

До конца войны Альберт прослужил на том аэродроме в тылу, куда был переведен по приказу полковника-особиста. На связь с ним так никто и не вышел, но Кузнецов постоянно чувствовал на себе чье-то пристальное внимание. А когда в пьяной драке он сломал челюсть местному замполиту, то его не посадили и не перевели в другой полк, а только скинули звездочку. Так и остался Алик Кузнецов старлеем до самого увольнения в запас. А в другой полк перевели замполита.

Закончилась война. Прошло еще немного времени, и Алик стал замечать за собой две странные особенности.

Во-первых, времени на сон у него стало уходить все меньше и меньше, пока сон не исчез совсем. А, во-вторых, чтобы попасть в какое-то место, пусть даже отдаленное весьма, ему не нужно было долго идти пешком или ехать на машине.