Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 71)

Это (даже) проявилось внешне. Пугливый шпион заметил (первым) и оказался у Стаса за спиной; откуда выглянул-таки и спросил:

– Что-нибудь случилось?

– Почти ничего. Не пугайтесь.

Человечек этих (произнесенных молча) слов не расслышал и принялся торопливо лопотать мокрыми тряскими губами:

– Милиция здесь уже побывала; потоптались, да и уехали ни с чем: говорю, репутация! При всём при том трупы на Сенной – это здешние, – шпион покивал на «Атлантиду».

Стас (без интереса) покивал в ответ. Он – помнил о том, что ему предстояло. Окружившая (проникавшая в него) морось почти что сохраняла воздушную сухость душного праха. Окружившее его время было втиснуто в человеческий возраст и подвержено стремительной гнили старения.

Я привел вас! Теперь я пойду. Дальше вы сами.

Стас молча (не) протянул ему ещё денег (запрошенную добавку). Его сердце продолжало биться (хотя – могло бы и не): он мог бы умереть ещё «задолго до» (до начала до-человеческой гаммы), а после смерти – умереть вдвойне или даже втройне (если бы жил хоть единожды).

Нотой си для него оказывалась смерть. В этом он не был оригинален. Как и в том, что ему предстояло.

Оставшись совсем один, перед дверью он опять замер. Спрашивал душу свою – не ответила ему душа! Отвернула лицо свое; но – на сей раз он не окаменел (как давеча: дабы подтекла Лета): теперь он сам был тем камнем развилки, что лежал на его сердце; причём – куда бы не двинулся (направо, налево или прямо), везде терял голову.

Тогда – он напрямую обратился к себе (камню на своём сердце); камень ответил и поведал о тех (отчасти – родственных ему) существах, что «предстояли ему» за металлической дверью; более того – камень сделал гораздо больше: сказал ему, что дверь никогда и не запиралась (иначе – никак).

Так и оказалось; Стас вошёл и бросился вниз по короткой лесенке, полукругом обнявшей некрашеную бетонную стену, и сразу оказался в самом низу, где воочию смог увидеть тех, о ком поведал ему камень развилки.

Точнее – они (словно бы медленно и почти поочередно) вступили в его внутреннее зрение; но – сначала ему открылось зрение внешнее.

Открылся коридор, просторный и ведущий в раздевалку (там можно было бы оставить все с собой принесённое), потом – сами спортивный зал и офис; потом – сам собою под ноги ему подстлался паркет, начищенный до янтарной прозрачности; но – вдоль стен располагался (словно бы погруженный в них) парапет, обтянутый вызывающе красной искусственной кожей.

Поверх парапета являли себя пустые (ничего, кроме дали и выси, и шири: ничего другого они отражать словно бы и не желали) зеркала. Ничего этого (даже посредством чужих ему глаз Ильи) он не видел раньше.

Ничего этого он никогда (посредством чужой жизни) не проживал; но – он (откуда-то не отсюда) принёс это знание с собой и (изначально) знал, что всё здесь и от века сего, и от прошлых и будущих времён неизменно.

Что внешнее здесь не имеет значения. Что всё здесь – уже было, что всё – ещё только будет (это и есть неизменность перемен): так было даже в предназначенном для телодвижений спортзале (где никакого парапета якобы не было).

Причём – сам он этого никогда не видел; но – знал: даже такую мелочь, что в спортзале одно из зеркал давеча было (или могло бы быть) разбито; причём – тут же (ни мало не медля) заменено на другое!

Но не из зеркала (а из реальности) в его зрение вступили вещественные (а не виртуальные) субъекты. Они – выделились из тени света, они – стали выпуклы и значительны, они – заполнили собой маленькое пространство заведения; но – всё (явно) шло так, как вообще здесь было заведено.

Пока Стас (и внешне, и внутренне) их разглядывал, они тоже на него уставились. Каменные их глазки принялись матово поблескивать, в морщинах лбов начали копиться мысли; но – всё же были откровенные бандиты и мародеры, немного перекормленные и не слишком (от перманентной сытости) обмякшие; люди как люди.

Проблеск из глазок объяснялся просто: они были уверены, что хорошо умеют определять прикладную стоимость человека; но – цену себе они тоже определили (и знали, насколько она мала), потому – никому ни за что платить не собирались.

Причём – ни по какому счёту! Потому что – платят всегда другие; потому что – им бы жить да жить (за счет дивного умения определять цену и возлагать вину); но – вчера это их умение дало некий ирреальный сбой.

Поэтому – сегодня они были особенно (иррационально) раздражены! Перед Стасом предстала в чем-то даже ему самому подобная (только более явственно порассыпанная на персоны корпускул) стая шакалом, волков и гиен.

Почти ничего Стаса с ними не разделяло. Не было меж них никакой реки, полной душного летейского праха; разве что – была меж них тишина (и она их хранила), но скоро кончилась.

Из некоего (несовместимого) единства выступивших бандитов отделился субъект несколько особенный: невысокий и широкоплечий, и нам знакомый (вчера якобы погибший на Сенной лютой смертью), был субъект вызывающе коротконог и более чем уродлив

Разве что – был он уродства значительней. Переполнен не только собой (не только тугими мышцами); в нём присутствовало некое его «настоящее» будущее – всё то (и все те) кем и чем он мог оказаться.

Его осознанная плотоядная целеустремленность. Его толстые запястья, его кисти, способные выдавливать душу из тела. Его волосатая и гранитная (волосы – от Зверя Сатира, гранит – от прометеевой скалы) грудь легко, как волны Эгейского моря, вздымалась и опадала; но – сам он сразу подошел вплотную.

При этом – попробовал заглянуть в глаза (и за глаза). Причём – следом почти сразу двинулись еще двое (рангом пожиже). А вот они оказались высоки (словно клены) и одинаковы как поленья.

Убивали на Сенной убивали именно этих (или других), не имело значения. Главное – никакого выражения на их лицах не присутствовало.

Стас, напротив, принялся улыбаться, причём – очень медленной улыбкой. Потом – подчёркнуто медленно опустил руки в карманы длинного и почти скрывающего движения ног плаща.

Глаза его студенели. Душа (от «уже однажды бывшего» предстоящего) не отворачивалась; но – населянты «Атлантиды» этого «предстоящего» не замечали.

Более того – они и «нынешнего» визитёра не принимали всерьёз.

А потом – (для начала) прозвучало:

– Вы к кому? – вопросил низкорослый; на деле – раздражённо косился за спину: там высились два «полена» – и даже причина коситься была у него «вчерашней»: опять не доглядели за дверью.

– Так менты же уходили! Думал, могут вернуться, – оправдался кто-то из «поленьев».

– Много думаешь. За что и огребёшь по полной. Дабы понял – во многой (моей) мысли много (твоей) печали.

Голос коротконогого и сам был как маслянистое лязганье (закрываемой навсегда двери); заметим, стоило Стасу опустить руки в карманы, охранители коротконогого тотчас оказались (в пространстве ничуть не переместясь) совсем рядом с ним и (всё ещё сами никакого внимания на него не обращая); но – словно бы сдавили его силою своих аур.

Движения их были мягкими и неосознанными; но – Стас продолжил медленно усмехаться. Взгляда от коротконогого он не отвел и внимания на охранителей его не обратил. Более того – (специально для коротконогого) принялся он руки из карманов очень медленно вынимать; потом – стал вынимать их еще более медленно! Словно бы идя по-над бездной по тонкому льду.

Потом – губы его (и слова этих губ) тоже стали ломкими как лед, и дождевой влаги на них давно не было.

Этими бритвами губ он произнес:

– Отзови своих псов. Не люблю.

Тишина раскололась. Полупрозрачная тишина. Она. Пошла, Трещинами. И вот здесь Стас полностью вынул руки из карманов (издеваясь над присутствующими самой бессмысленностью телодвижения), и оказались они (само собой) пустыми; но – глаза присутствующих к ним прикипели.

Кроме глаз коротконогого, который (молча) сказал:

– И что мне с твоей нелюбви? Продолжай не любить; впрочем, ты этого не умеешь. Ты лишь тщишься продолжать (не для тебя – и задолго до тебя) начатое.

Стас (молча) сказал:

– Ты ошибаешься.

Коротконогой молча согласился:

– Хорошо. Поглядим.

Его жлобы (опять – ни на чуть словно бы не сдвинувшись) отступили от Стаса и вновь вознеслись (как два крыла) за спиной коротконогого; но – коротконогий решение принял и вновь (тоже без единого телодвижения) переместился за их спины.

Оттуда взглянул и (уже словами) выговорил приглашение к действию:

– Еще один чудак, причём – уж очень похож на вчерашнего! Право, у нас какой-то проходной двор.

Тогда Стас сказал правду (которую и сам не всю понимал):

– Меня привело происшествие на Сенной; расскажете о нём – разойдёмся без боли.

Каждое. Слово. Его речи. Выступило по отдельности; причём – каждая буква в его словах – тоже выступила (стала выпукла); причём – он не был поэтом (и не знал о поэте на мосту между бывшим и небывшим мирами); но – его время стало замедляться

Его время – стало «не быть»; ему самому – предстояло «не быть»; его время умирало; но – умирало мучительно; а он продолжал и продолжал улыбаться.

Разве что – каждое его слово (заключенное в узком просторе улыбки) рвало эту улыбку на части (как папиросную бумагу).

– Что означает это ваше «только», – начал говорить коротконогий (начиная – очень медленно начиная) на незваного гостя взглядывать; начиная – словно бы снова выглядывать из-за спин своих охранителей. (и продолжая выглядывать и начинать).