Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 73)

Он. Ударил. В «никуда». Он ударил (в пустоту, или – по пустоте) в душное «быть никем или скоро умереть»; причём – той самой рукой, что вдруг выпрыгнула из-за спины (как из-за толп плоти); но – пальцы были распахнуты как для подаяния.

Или – в желании схватить; но – именно в момент удара (по пустоте) они почти сомкнулись. Потом – рыжебородый застыл на «своём» трупе (на который он опять – аки душа – опустился), причём – тело под его подошвами перестало хрустеть.

Потом – левая кисть рыжебородого, ушедшая за спину, словно бы расцвела.

Потом – пальцы правой были как полуоткрытый клюв. Они – много не досягали Стаса (тот был уже в дверях спортзала); но – того словно бы ошарашило о спину кувалдой; причём – (невидимый и даже воздуха не качнувший) удар пришелся наискось; причём – беглецу не препятствовал.

Разве что – немного изогнул параллель глобуса (вдоль которой беглец устремлялся).

Стас – давно (даже по меркам происходившего) переставший быть недосягаемым и воздушным (ставший ощутимым и плотным), вломился головой в косяк – и сразу же (раскроив себе череп) стал безмозглою куклой.

Он стал валиться и упал, причём – совсем рядом с наваленными им самим трупами; но – никакой иронии в этом не было (на сегодня убийства кончились).

Рыжебородый перелетел к мёртвому Стасу и опустился на колено перед ним (впрочем, с занесённой для удара рукой); вгляделся – вздрагивая ноздрями (словно бы отлетавшую душу обоняя).

После чего обескураженно вопросил:

– Кто это? Что ему было нужно?

И была после этих слов еще более негромкая тишина; причём – даже те двое на полу (с голенью и челюстью) словно бы призадумались (и на миг перестали скулить); бандит с пистолетом – полностью выволок себя из раздевалки и тоже ошарашенно разглядывал бойню.

– Я спросил, – сказал рыжебородый, не оборачиваясь.

Бандит сделал движение губами (как бы собираясь ответить). Потом – сделал движение животом (как бы давясь желудком). Потом – его (как воздушный шарик) прорвало; но – он зашипел-таки членораздельно (хотя и пустым воздухом):

– Первый раз этого типа видим. Зашёл спросить о происшествии на Сенной.

– Всех сегодня интересует Сенная, сильно интересует, – согласился рыжебородый и впервые (после своего бездумного и бессмысленного вмешательства в не менее бессмысленное побоище) огляделся; но – почти не поминая псевдо-Илию (тоже сюда пришедшего; разве что – уведшего отсюда за собою смерть).

Увидел он лишь тишину и почти понял, что значит быть «никем».

Лежали посреди этой тишины пятеро мёртвых, двое изувеченных и один обеспамятовавший Олег; всё это было даже не бессмысленно, а вовсе бесполезно; но – всего «этого» как бы не было (и не будет) вовсе.

Потому – рыжебородому (на миг) показалось, что и он всё ещё человек; потому – он протянул руку, чтобы пальцами коснуться шеи Стаса (ещё раз совершенно бессмысленно удостоверяясь в его гибели); но – на что-то он, очевидно, рассчитывал (и в этом «чём-то» очень просчитался).

Стас уже был далеко! Стас снова спускался в бездну, в которой уже провел первые сутки своей завтрашней жизни.

Он снова спускался в бездну. Квартира, в которой он провел первые сутки своей завтрашней жизни, опять открывалась перед ним (всё таким же) – всё такими же своими истерической инфернальность и (почти обоснованной) гордыней.

А так же всей своей нищетой, в которой было немного духа и много плоти.

– Кто это? – хмельной человек, отворивший Стасу дверь (и сразу же ставший для него привратником) и сразу же (как привратнику и положено – ни слова не говоря) проводивший его к застолью, только теперь потребовал разъяснений; но – до того совершивший ряд символических телодвижений.

За миг до этого Стаса обогнувший, подошедший к своему месту на «тайной трапезе» и (только подле скудных яств) на Стаса уставившийся; глаза его, впрочем, были как у Цербера.

В предыдущей жизни (Стаса и нашей) я не озаботился его описанием; но – сам по себе ревнивец (если даже лишить его роли в предстоящей теодицее) был вполне приметен: выше среднего роста и возрастом много больше сорока, телосложением он был он был тощ и с яйцеобразною головой, которую хорошо украшала сияющая лысина.

Сам по себе (если его не лишать принадлежащей ему по праву роли в предстоящей теодицее) являлся он «бывшим» художником; на его несколько аллергическом лице особо выделялись карие глаза с дивной чистотой взгляда: выглядел он как русская борзая с немного свалявшейся шерстью.

То есть – телосложением (и вычитанием из тела души) был он хрупок (до исчезновения); но – в душевных (и телесных) движениях очень проявлял недюжинную решительность.

– Погоди-погоди! Натали! – обратился он к сидевшей рядом с ним женщине (так восполнился ещё один пробел прошлой жизни: имя женщины). – Натали, ведь я нашего гостя где-то встречал.

Стас – почти насторожился. Художник напряжения не ощутил. Он лишь пришлёпывал пухлыми губами, он вспоминал и вспомнил:

– Да, с ним была дивная женщина! Они проходили мимо. Я встретил эту пару на Вознесенском проспекте и предложил мне позировать.

– И ему – тоже? – могла бы заметить хозяйка застолья (это она сидела рядом с памятливым говоруном); но – лишь безразлично прокомментировала:

– И прекрасная модель, разумеется, тебе отказала, – хозяйка могла бы добавить: во всём; но – это был бы перебор (даже для дружеской шутки).

Потому хозяйка разговор перевела:

– Потом, когда это ты отыскал в себе дар портретиста? Ты ведь замечательный пейзажист.

Бывший художник (как оказалось, изобразитель перспектив природы) – как не слышал:

– Да, я испытал к ней влечение художника, если вы все способны это понять. Её непередаваемый облик – казалось, он мог быть преображен и мог обрести другую природу (вот как слово в стихе)! Особая женщина.

Здесь говорун негаданно подавился (а у Стаса измени лось лицо); говорун сказал «особая» – вместо «особенная»; казалось бы – ничего не значащая подмена природ (такая же, как если «настоящее» – одновременно заместить «прошлым» и «будущим»); но – нищета смыслов (в толпе помыслов) не бесконечна.

– Простите, – сказал, отдышавшись, художник и опять потребовал у хозяйки:

– Но всё же, Наталия (которая – всего лишь почти Гончарова и никогда – Грушенька или Настасья Филипповна), изволь с нами объясниться.

На эту сентенцию хозяйка (Стас посчитал бы её Хозяйкой Медной Горы, если бы не полагал её плоть дряблой) согласно кивнула:

– Да, случайные люди до сих пор были у нас редки, сам понимаешь; и этот «новый» человек здесь гость, причём – не пустым случаем объявился, – она сидела рядом со Стасом (а встречала ли она его и сама ли усаживала – не суть важно, ибо всё – кажущееся); но – она уверенно улыбалась и уже положила горячую сухую ладонь свою ему на ладонь.

Она – уже склонила (или только собиралась) узкое (хотя уже несколько одутловатое) лицо ближе к его дыханию (которого почти не было); её темные (с какой-то сигаретной проседью) глаза были очень внимательны; но – она – всё сейчас успевала.

Объясняясь с художником, она легко (внутри своих объяснений) отступила – и произнесла ремарку для Стаса:

– Оттого я и посадила вас рядом, знала, что кто-нибудь из моих ревнителей обязательно учинит вам турнир.

– Поэтический турнир в Блуа?

– Вы знаете несравненного Виллона Франсуа (она произнесла, как произносил Мандельштам), сие впечатляет.

Стас (делая свою ремарку в ее ремарке) улыбнулся:

– Лично нет, но – если бы захотел, пожалуй.

– Это вряд ли, – могла бы сказать ему его смерть (ведь рядом с ним была женщина – смерть вполне могла бы её облик примерить); но – не сказала, а тоже улыбнулась действительно женской улыбкой:

– Это вряд ли, он сейчас там, откуда подобным тебе его никак не извлечь.

Смерть многое могла бы сказать (а не только повторять Волланда); но – не сказала, поскольку её рядом с ним не было (она была в нём). Заговорила женщина:

– Если вы знаете Виллона, тогда вам известно, что на том турнире он победил.

Он не стал ее перебивать и молча ответил:

– Это пустая известность; как и то, что (уже после победы) он победил и свою победу: оставил сытую жизнь во дворце и пустился бродяжить – что тоже было вполне бессмысленно.

Она (почти) услышала. Она (почти) понимала, что ему нет никакого дела до их жизней. Она улыбалась (всё ещё горделиво); но – уже напряженно и беспомощно. Она попыталась освободить свою (и уже не свою) руку, которую сама положила на его ладонь.

– Что вы делаете, ведь все же смотрят!

– Пусть видят (если умеют видеть); действительно, устройте нам турнир, где я предстану приглашенным на него трубадуром; но – главное: что будет наградой победителю? Быть может, утоление жажды?

Имел ли он в виду то озеро Зверя в Уруке (и свидание на его берегах), осталось не прояснённым – поскольку дальнейшие его слова (заключённые в двух предложениях всем этим людям за столом) описывали всю историю человеческой (смертной) плоти:

– Действительно – я давно изнываю от от жажды над ручьем. Или наградою будет nova vita?

Он говорил им лютую правду (и улыбался). Потом – он улыбнулся ещё (и люто солгал):

– Быть – может, значит – будет.

Женщина поощрительно усмехнулась:

– Ах, вы и в Алигьери сведущи! – она имела в виду новую жизнь; но – не было у неё (никакой) новой жизни.

Она была тонкой, легкой и высокой. Лет ей было основательно за сорок; но – значения (никакого) это не имело.