Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 46)
– Саблин Плинию – второе: Так почему бог-не-людей – человек, так и оставшийся тлену доступным (разве что сроки его передвинуты)? А оттого, что владеть (ничем не владея) не может, ибо – боится навсегда потерять то, что и так неизбежно теряет; свободно падший (то есть перекинувшись в божики) человек как раз и утратил свободу, став неспособен подняться собственной волей; искупление от человека может быть совершено лишь по-человечески свободным существом, – молча произнес ему золотозубый.
Стоило незваному гостю упасть, как золотозубый стал совершенно спокоен. Причём – настолько, что даже его студеные глаза потеплели: стал он сам от себя отстранён – словно бы видел происходящее как буквицы Книги Суде’б.
В которой книге все эти вечное «упади-поднимись» и это вечное «что вверху, то и внизу» – они совершенно неизбежны; но – только не для тебя, человечек по имени Стас: здесь и сейчас ты – именно сейчас и здесь, причем – навсегда не сейчас; ибо ты – не существуешь в неистребимом «всегда».
Ты – остаешься в иллюзорных «вчера» или «завтра»; Стас «мог бы никогда с этим не согласиться», но – именно сейчас Стас услышал свой приговор (на великорусском и вслух):
– А теперь брось битое стекло. Заигрался. Не дитя невинное.
Совершенно заледеневший (но – иначе, чем давешняя студеная ярость) Стас вдруг ощутил, как словно бы сама по себе начинает таять его ладонь (и продолжает таять, и начинает она разжиматься) – и вот она уже разжимается-разжиматься-разжалось! И вот уже битое стекло из нее начало вываливаться-падать-упало.
Тогда и тишина – вздохнула. Застонали и заворочались поверженные пришлым маленьким Стасом здешние большие голиафы. Застонала битая посуда. Потом завизжала женщина. Потом еще несколько. Все это было лишним, как добавление к достаточному; но – не поэтому все опять перекинулось в латынь.
А потому что произнесено было (именно) золотозубым:
– Эй, кто-нибудь! Утихомирьте их. И закройте все двери, никого не выпускать.
А на деле звучало: Саблин Плинию – третье: «Разве советую я тебе любовь к ближнему? Разве я здесь для того, чтобы исправить все дурное, что тобою содеяно?» Нет, я здесь для того, чтобы тебя навсегда изменить, сделав низшим – раз уж ты по воле своей быть высшим не волен.
Все перекинулось в латынь именно для того, чтобы Стас всё правильно рас-слышал (два или три-слышал, если понадобится):
– Коли ты в поиске (своего экзи’станса), ты взыскуешь себе акушера твоей жизни: ты родишь себя якобы в жизнь; но – именно смерть тебя примет, – мог бы сказать золотозубый; зачем? Стасу – (полагал золотозубый) уже незачем.
Приказ золотозубого кинулись исполнять (какие-то тени); почти сразу утихли женские визги; где-то у бронированных дверей (и у черного входа, и у белого) возникли непроходимые часовые. И защелкнулись пудовые (фигурально выражаясь) замки. Как веки сомкнулись: чтобы ничто внешнее внутреннему не мешало.
– Прекрасно, – сказал золотозубый (будто бы поделив реальность на «неулучшаемо» – прекрасное и непоправимо-вульгарное); он лишь повел глазами (как бы снимая стружку), и не стало реальности; но – настала ирреальность и принялась сама себя затягивать в тугую спираль.
– Эй вы, на полу, поднимитесь, – продолжил золотозубый – на поверженных так и не взглянув; но – ак (бы) под микроскопом разглядев пылинки их душ; разглядел и (после легкой ухмылки) произнес:
– Обиженные.
Вышеназванные (как пылинки в золотом луче) колыхнулись и встали, и тоже оказались из реальности выключены – что-то в них погасло: «здесь и сейчас» продолжала пребывать только их внешность.
А потом золотозубый из латыни ушел и заговорил опять на великорусском и вслух, и (казалось бы) только для Стаса; но – всё равно его многие могли слышать (и услышали):
– Почему ты столь непочтителен?
Слова были настолько не от века сего, что (именно здесь и сейчас) Стас их тоже услышал и (даже) почти понял.
И лишь скользнул зрачками по отверстому зраку оружия; но – ни на йоту (и ни на тэту греческой флейты) не отклонив его: палец на курке был белым и бешеным; и даже сердцебиение золотозубого не колыхнулось.
Стас не стал ему (на слова) отвечать. Чему его оппонент (в дискурсе) не удивился.
– Должно быть, мне лишь показалось, что ты разумною речью владеешь; должно быть, тебе еще рано выходить в люди, незваный гость, – продолжал размышлять его вежливый собеседник; опять-таки ни на темном зраке ствола, ни на пальце и ни на сердцебиении волшебное имя, произнесенное Стасу золотозубым волшебником, не отразилось ни коим образом.
Стас попробовал вмешаться:
– Ты сам сказал: я гость, хотя и незваный. А кто здесь хозяин?
– Только я,
– Значит, здесь нет никого, кто выше тебя?
Золотозубый кивнул, правильно понимая это самое непоправимое «выше№:
– Да.
Тогда Стас (всё ещё оставаясь на пол обрушенным) поведал (ибо место и время) своему вежливому собеседнику суфийскую притчу: показалась она ему очень уместной именно здесь и сейчас.
– Некий халиф (из тех, что обронены Аллахом, а подобраны шайтаном и награждены девятью жизнями кошки) совершал парадный выезд, и сопутствовали ему, и предшествовали ему, и шествовали за ним те, кому надлежало сопутствовать и охранять не только оружием, но – освещая и восхваляя.
И пока халиф шествовал, некий народ (из тех, что никем не обронены и никем не подобраны – не горячи и не холодны; но – жизней у них, как у песка) по всякому стлался и падал (как ему и надлежало) на колени и ниц и лиц своих не смел на халифа поднять; вот так халиф следовал (как бы за самим собой); вот так народ и падал (как бы к самому себе, то есть в пыль); разумеется, так не могло длиться вечно, ибо – что для вечности следования куда-либо каких-то халифов? Отсюда и воспоследовало:
Подле дороги халифа соткалась из восточного марева некая пальма, и сидел под пальмою некий дервиш; наглый дервиш и не подумал о том, чтобы выстлаться или пасть.
Золотозубый сверкнул своим золотом, то есть улыбнулся:
– Слова говоришь?
– Да.
– Хватит.
Слово было произнесено, и – не было в нем ни пренебрежения, ни злобы; возможно, было в нем некое отстраненное сострадание (все мы любим слушать суфийские притчи; но! Не все желаем дослужиться до того, чтобы стать их достойным); золотозубый сказал:
– Не знаю тебя, человек.
Стас промолчал. Ответа на сказанное у него не было.
– Ладно, обиженные! – сказал (переводя на понятность – для не и’мущих слуха) золотозубый и недобрый волшебник. – Вы можете взять его тело, он полностью ваш.
Стас промолчал, впрочем, его словно бы и в живых уже не было: его еще только собирались рожать заново и в новом уничижительном качестве – ибо: золотозубый волшебник решил больше о Стасе не помнить! Тогда и Стас позабыл о зияющем дуле пистолета.
Тогда он стал (почти без внешних усилий) себя собирать; и собрал, и вскинулся (почти перекинулся в молнию), и стал с пола взлетать (собираясь закрутить себя спиралью), чтобы ногами-ножницами состричь окруживших его врагов; и собрался, и перекинулся; но – уже опоздал.
Конечно же, еще один опустелый сосуд из-под водки (хвала Дионису!) соприкоснулся с его головой и – разлетелся вдребезги; конечно же, вместе с его сознанием.
Сам он (полностью) ещё не умер – разве что стал видеть себя немного со стороны (и как бы во сне); ему – снилось, что (когда он вошёл – из жизни – сюда) пришел за ним горячий ветер. Что, словно дрянное пальтецо с огородного пугала, подхватил его тельце и – понёс-понёс-понёс; причём – лохмотья с пальтеца развивались и хлопали как вороньи крылья, то есть – весьма привольно!
Здесь-то ветер взял и о пальтеце позабыл. Так, как человека покидает его судьба; но – только так человеку становится необходима его (личная) смерть; но – о таких судьбе (любви) и смерти (этаком двух-трёхглавом демоне, не пускающем живых в аид) Стас тогда не имел представления (да и сейчас ещё не имеет).
Бутылка разбилась о его голову. Он опять упал. Немедля к нему подошли двое побитых им громил. Один, с перебитой злой переносицей, очень точно пнул его в печень. Склонился. Вгляделся. Плюнул кровью ему в лицо. Потом пошатнулся и тихонько заскулил. Выпрямился и пошел в сторону, гнусаво, как сифилитик, бубня:
– Черт! Больно. Дайте кто-нибудь полотенце и лед.
Стас, между тем, (откуда-то сверху) всё это прекрасно видел. Видел, как кровь и осклизлые сопли впечатались в его лицо; но – не было унижения (было бесстрастие): веяло полуосознанным ритуалом. Словно на седой скале открылись руны, которых никто не умеет прочесть.
– Ну что же ты? Пойдем, поиграемся! – словно бы предлагали громиле с перебитым носом какие-то забытые (весьма игривые) боги; но! Конечно же, нет. Побитого громилу (всего лишь) окликал его щедрый товарищ, пострадавший значительно меньше.
Сопливый отмахнулся, уходя и назад не глядя:
– Ладно! Ты уж как-нибудь сам.
– Ладушки… Как хочешь, – произнес его товарищ; глаза его вдруг стали прозрачны, словно жир на раскаленной сковороде! Он заозирался и окликнул кого-то – словно бы само пространство (темного леса с волчьими глазами) окликая:
– Эй! Присоединишься? Угощаю.
Приглашенный клокотнул-хохотнул, словно полупустой котелок:
– Еще бы!
Золотозубый волшебник следил за происходящим из своего (то есть внутреннего и тайного) далека – он прекрасно видел невидимое: как разрастается в душном и жарком (южном) помещении ледяной северный ужас, сжимая у кабацкой публики желудки и мочевые пузыри.