Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 48)

– Даже если и так, что с того? – беспомощно вопросил ее сильный и жестокий человек.

– Потому никто не возвращался, что именно смерть тот учитель (именно она твой учитель, а не я – ведь я более чем жива), которому невозможно противиться обучением жизни; но – ты своевольно попытался у меня научиться бессмертию.

И вот здесь золотозубый (сам не поняв) произнёс нечто, проливающее от-свет на саму структуру происходящего (да и на всю эту историю мира):

– Что «но»? Почему повсеместно – это «но»? К чему подчёркивать версификацию? К чему бесполезно напоминать, что не одна альтернатива у ирреальной реальности, а множество альтернатив.

– Слова говоришь. Вопросы задаёшь, – повторила Яна слова (которые ей через годы ещё только предстоит сказать Илье). – А вот у меня нет никаких вопросов и ответов: я просто не знаю смерти; ты же – всё ещё обучаешься толково справлять нужду; посещать отхожие места; это, пожалуй, без меня!

– О чем ты?

– Хочешь, я опять расскажу тебе страшную сказку о Хозяине Дикой Охоты? – сказала Лилит – зная: нет никакой нужды в конкретном рассказе: каждый так или иначе (желая всего – для души) всего лишь справляет нужду (тела) – такова ещё одна версия страшной сказки (в которой оказался статичный Стас.

Хотя Яна не договорила, золотозубый расслышал и почти побледнел.

– Нет!

– Очень хорошо, – медленно (и почти смакуя) и по прежнему молча произнесла она. – А то ведь я действительно знавала того казненного халифом дервиша! Ты полагаешь, что я все ещё тебя оберегаю?

Яна (вновь) безоблачно улыбнулась. Со стороны так и виделось. Она просто смотрит на золотозубого. Смотрит и улыбается. А он тонет в необоримой зелени её глаз. Кабак (который астрономически – и насквозь – замёрз) легко оттаивал на волнах её слов, произнесенных молчанием.

Безопасны были те волны или таковыми лишь казались; но – золотозубый вдруг резко обернулся в сторону своих жлобов, стал вглядываться в малоподвижные лица своих соратников и ничего, понятно, не разглядел; и пришлось ему таки произнести:

– Кто из них?

Но безразличная женщина только плечом повела. Казалось, что молча кричать невозможно; но – золотозубый ей крикнул:

– Кто?!

А она от него отвернулась. Тогда, озверев не-совершенно (куда ему, псевдо-спасителю, до Сатира) он закричал опять:

– Тебе не смутить меня сказками! – а уже и сам как будто увидел несущееся за ним по пятам предательство; он как будто прозрел и уверовал в бесконечность Тайной Вечери с её (последующим) поцелуем; но – более чем очевидно, Яна в такие поцелуи не верила.

Ибо – была много прежде таких поцелуев; впрочем – это всё лишь прозрения золотозубого сердца: то его сердцебиение, что стало единственным; поэтому – на деле Стаса все ещё волокли (в сторону отхожего места).

Время – чуть вернулось назад (отодвинулись сроки): вернулся тот миг – когда Яны здесь как будто и нет (ибо – быть и не может); но – вот уже (опять и опять) дверь кабака распахнулась.

Она – вошла. Пришел раскаленный добела ветер. Ветер добротно расшвырнул охрану и обслугу. Дабы – пришелица не замешкала. Огневолосая женщина, имя которой было Шамхат, блудница.

Была она среднего роста и запредельной юности, и порой она могла предстать некрасивой (ибо – тонкие очертания тела легко переступали за предел красоты); она-то и взглянула на происходящее глазами своего запределья.

Какое-то время она молчала (даже после того, как отзвучали золотозубые вопли), и лишь в самый последний миг прозвучал ее южный голос; а потом прозвучали её голоса с востока и голоса севера с западом (и все эти стороны света – стали с маленькой буквы):

– Отдайте его мне.

Тогда золотозубый с кривоватой усмешкой (искрививши всю метрику мировой позолоты) помедлил (не мог еще не помедлить); но – повелению её подчинился:

– Оставьте его! Ошибка вышла.

Потом, беспощадно поломав свою усмешку, не сдержал и бессильной гордыни:

– Забросьте это тухлое мясо в ее машину, – он подёрнул рукой в сторону женщины и отвернулся от нее: он сумел принять последний дар Яны.

То есть – почти достойно. То есть – в меру себя. Сумев ни единой чёрточкой (трудно представить душу без очертаний) не показать своей слабости; но – он всегда просил у неё только силы.

Черное Солнце сияло над Черным морем. Море тихо плескало. Солнце молчало. Море не только казалось, оно действительно было; но – оно ещё и оказывалось ко всему происшедшему безразличным.

Потому – время спустя вишневого цвета «вольво», ночной стремительный автомобиль, крутил и крутил повороты, уносясь от побережья куда-то в горы – прочь, прочь от моря! Стас проснулся на заднем сиденье этого автомобиля; причём – внезапно и навсегда, как от удара сердца.

И точно так же внезапно услышал голос:

– Ты испугался?

Удивившись, он поднял ладонь к виску (в который могла бы вонзиться ледяная игла; но – не вонзилась); причём – ощущал он эту свою ладонь всю в порезах от бутылочных стекол (ибо – недавнее прошлое продолжало за ним волочиться); потом он ответил:

– Я не успел испугаться.

– Согласна, ты не слишком-то быстр, – подтвердила она.

Голос её был лишен выражения, и она не смотрела на него; но – он её видел (словно бы): перед ним была просто-напросто женщина; виделось ему, что она очень просто и коротко стрижена. Что куда-то исчезли огневые крылья её волос, необузданные и неопалимые.

Виделось так же (показалось?), что она обернулась и взглянула – и тогда остались только её глаза! Как раскаленное солнце пустыни, где не было места хрупкому и преходящему изумруду морей; но – она на него не смотрела.

– Быть может, это и хорошо, что ты нетороплив. Чего же ты хочешь?

Он удивился этой похвале (или хуле, или даже похабщине) – ибо сейчас (а было ли это сейчас?) не был ее голос беспощаден; пожалуй, был он (всего лишь) негромок. И слова не содержали прямых условий (нового бытия).

Но было более чем очевидно – они уже предъявлены (как вопрос, сам на себя отвечающий).

Ибо – это был её голос. Ему отвечать – следовало; а ещё – за ним надлежало следовать (не раздумывая). Причём – ещё и потому, что повторения обращения (буде кто не расслышит) не будет, причём – более чем никогда.

Причём – даже внешне её голос лишён выражения принуждения: всё сам, и никто кроме. А ещё – он (тоже) не смотрел на неё; но – он её видел (изнутри себя). Она оказалась всем: смыслом, целью, спасением.

Хотя – (казалось бы) была рядом с ним просто очень юная женщина. Что (не менее просто) очень коротко стрижена; но – было непонятно, куда подевались крылья её волос, необъятные и неопалимые; при всём при том – прямо-таки видится, что прикусила она полыхающий локон.

Причём – словно бы так, как возможно прикусить лишь один из ныне мёртвых языков (вечно живого пламени речи).

Видится – сузились её рысьи зрачки. Показалось-таки – она обернулась и взглянула (мир перевернулся, потом – вернулся). И ничего не стало, и остались только её глаза, прозрачные и холодные (как раскалённое солнце пустыни, бесконечно далёкое сквозь вакуум) – и ничего не произошло, и она не смотрела на него.

Казалось – само Вечное Возвращение могло бы (словно бы) «проклюнуться». Как птенец вселенной – из яйца небытия; разве что Стас – это желток в яйце страуса, заранее спрятавшего голову.

Стас – выпрямился. Он (на своем заднем сиденье) чувствовал себя бедным рыцарем, которого (вместе с пробитыми насквозь латами) подхватил некий поток вихря и понёс (не испрашивая ни разрешений, ни просьб); но – она на него так и не посмотрела.

Тогда в его горделивом (как бы живущем отдельно) сердце зародилась горделивая боль (накатилась – как капля по стеклу); но – тоже живущая отдельно. Тогда захотел он ответить на её невысказанный (но – самим фактом её присутствия заданный) вопрос: «Скажи мне, чего ты хочешь?»

Он ответил вопросом на этот не прозвучавший вопрос:

– Скажи мне, кто ты?

Она ответила, не задумавшись:

– Просто женщина (и, может статься, твоя).

Он опять мысленно схватился за сердце (словно бы захотел выдавить из него боль); но – она опять не обернулась к нему. Тогда он прохрипел еще раз:

– Всё! Я хочу – всё и навсегда.

Тотчас завизжал шинами вишневый автомобиль. Машина (по желанию deus ex machina) вписалась в очередной дантов круг; но – Яна уже бросила руль: дальше машина неслась сама по себе.

Она – позабыла о скорости и о резине, как о чем-то совершенно несущественном. Она – наконец-то обернулась. Он (наконец-то) наяву увидел ее глаза – увидел в них раскаленную пустыню (и не отвел взгляда). Тогда резко и очень раздельно, и на чистейшей латыни она произнесла:

– «Плиний Тациту привет! Ты сам себе не рукоплещешь, так позволь это сделать мне.» Позволь – и я попробую.

Стас хорошо ее слышал. Стас, казалось бы, понял: с этого мгновения тяжелейший груз (невообразимой ответственности) стал давить на его тело и душу; но – он так и не отвел взгляда.

Потому – Стас хорошо её слышал и понял, что закончила она искренними словами русского языка:

– Бедный ты мой.

Позабытый автомобиль (почти не по её воле) продолжал мчаться сквозь ночь, и вечность рычала позади него; и всё-всё (и далеко впереди, и прямо перед ним) будущее – не наступало, а лишь расступалось, причем – с превеликим трудом; время спустя Яна вновь к нему обернулась:

– Хочешь всего и сейчас? Тогда сделай все уже бывшее – (не)бывшим: то есть не умри (и опять, и опять – не умри); даже общий Отец наш – без наших с тобой решений, (не) способен на «это» (не станет ничего делать за нас)! Хоть и сказал уже, что «это» – хорошо; но – отныне и пока хватит сил твоих, придут в твою власть предположение, стремление, воля и отказ.