Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 44)

Его душа оказывалась питаема совсем иною пищей.

В остальных движениях (и в неготовности что-либо отдать даром) он был скуп. Псевдо-спаситель заглянул Стасу в глаза и улыбнулся, блеснув золотым зубом: словно бы волшебная щука плеснула хвостом.

Сразу стало нестерпимо душно (и ещё один раз ударило сердце).

– Ну как? – безразлично осведомился незваный помощник.

Стас сделал над собой серьезное усилие и сумел не отвести глаз, а потом даже произнести сумел, мелко кивнув и почти при этом (не) надломив одеревеневшую шею:

– Спасибо. Уже все нормально.

– Да? – удивился незваный помощник.

– Да.

Мужчина улыбнулся одними губами и (о Стасе уже забывая) сказал ему:

– Вот и ладно. Ты больше не пей здесь, хорошо? – и тотчас отвернулся и, не дожидаясь ответа, ушел к своему столику и сидевшей за столиком компании – оставив Стаса, (как лежачий камень, под который не подтекут перемены).

Немногие имеют возможность быть независимыми: это преимущество сильных! Бывает ли, чтобы ты оказывался независим от любых принуждений (воспитание, вера, гордыня)?

Если ты не из Перворожденных (явившихся до принуждений), попросту – нет.

Если ты независим лишь сугубым движением незрелой души – ты до дерзости смел и даже безумен; но – ты (всего лишь) от рассудка свободен; есть ли во всем этом благо тебе? Слово «благо» означает простую вещь: кто поможет тебе, когда ты (одновременно) и беспомощен, и независим? А никто не поможет.

Лишь не принадлежащее тебе Первородство (то самое «никто и ничто») может помочь; но – зачем ему? Посмотрим.

Потому – увидим, как это всё выглядит и происходит в мире преданий и мифов. А вот как: ты маленьким Люцифером нисходишь в Лабиринт своей падшей природы, не предвидя опасностей и не умея называть их по имени (вот ещё одна из причин снисхождения Яны к поэтам, подвижникам именования); итак, ты (плутая в иллюзиях) с пути неизбежно сбиваешься; почему?

А потому, что иначе – никак (если ты не никто)! Ведь вокруг тебя столько псевдо-ариадн (дочерей Евы) – и ведь в одном они ничем не отличимы от Лилит: они все жаждут, чтобы из Лабиринта ты выбрался к одной из них; зачем? А (в лучшем случае) чтобы продолжался род человеческий (чтобы люди и дальше рождались из бессмертия в смерть).

Худшие случаи рассмотрению не подлежат: бездна – бездонней любых лабиринтов; а ведь (совсем уже) показалось тебе, что ты не нуждаешься ни в каких ариаднах (из дочерей Евы); но – без псевдо-Ариадны ты остаешься один на один со Зверем (Минотавром) собственных персонификаций; очевидно – ты (неизбежно) погибаешь.

Хотя – с псевдо-Ариадной погибаешь ещё быстрей (разве что не столь заметней); причём – погибель твоя происходит так далеко от понимания людей, что они её (как свою) не чувствуют.

А если ещё и внешне ты продолжаешь телодвижения: для людей ты не погиб; но – ты уже не можешь вернуться назад! Тебе не вернуться даже к состраданью людей; ты (всего лишь) сможешь стать их преданием.

Так из тебя получилась ещё одна прекрасная неудача. Невозможно тебе (быть) без Ариадны (из дочерей Евы) – а это ещё один путь к смерти (утешением тебе – бусидо); но – достойную смерть следует заслужить (даром она не даётся).

Какое-то время Стас оставался неподвижен. Что-то его тревожило, что-то было просыпано по краям его души, заключенной в падшую форму (весьма ладного) тела.

Две торопливо выпитые рюмки уже просыпа’лись в нем и напоминали о несостоявшейся третьей. Дрожь его нервов стала куда-то мягко уходить. Душа его стала неметь.

Помедлив, он (без охоты) допил третью рюмку; тогда и грянул гром.

Этого грома, разумеется, никто не услышал (хотя и ударило бесполезным набатом его сердце); более того: невидимо его окружившая судьба-смерть все еще не явилась Стасу воочию; но – марево кабака вдруг как бы приблизилось.

Более того – в каждом своем мороке иллюзия настоящего стала до боли отчетливой! Как будто каждый мрак был протерт слезами. Такова была вторая странность сегодняшней ночи.

Разумеется, самой первой ее странностью являлся этот удивительный кабак: впоследствии обнаружилось, что само это место оказалось (или – всего за одну ночь стало) пусто; потом – публики такого ранга попросту не могло наличествовать (при всей её – публики – нынешней пошлейшей обильности) среди вызывающе вульгарного заведения общепита на советском курорте.

Такая публика всем своим видом должна была требовать: сделайте мне «всё» (то есть место и время) и красивым, и понятным.

Однако же «народ» (как ему и положено в роковые минуты) безмолвствовал и антураж принимал как данность: скатерти-самобранки нечисты, лампы (совершенно по блоковски) жёлты, подчеркнутая скудость яств располагает к обнажению сути; курортным акулам с сопутствующими им прилипалами искать здесь было нечего.

Разве что, кроме души (которой они не искали).

Однако же место (и время) оказывалось таким, что – именно здесь элитарная публика клубилась как сигаретный дым: люди приходили и уходили, прибывали и убывали, причём – присутствовали на этом празднике специфической жизни и подчёркнутого псевдо-аскетизма не слишком долго.

Ровно столько, пока гость не достигал дна праздника. Занимало это (в большинстве своём) не более получаса; вестимо, у всего есть дно – было оно и у здешнего омута; но – когда ты достигал его, ты мог ожидать, что снизу (обязательно) постучат.

Дном оказывался другой столик, за которым восседал золотозубый со товарищи. Столик был демонстративно велик, то есть – составлен из двух самых обычных столов; чего остальному обществу сделать, конечно же, не позволялось, и обществу приходилось тесниться.

Кроме золотозубого примечательная компания включала еще пятерых особей особого (попомним славную «Атлантиду», которую Илье – еще только через годы! – предстоит посетить) глыбастого вида и (той) породы, что от рожденья способны чугунным ботинком наступать на тонкие женские пальцы.

Понятно, что золотозубый над низколобыми властвовал; причём – компания была сугубо мужской (никаким дочерям Евы не позволялось счесть себя ариаднами), разве что совсем неподалёку (именно что) ожидали своего счастья некие юные дивы добротной свежести и красоты.

А ещё к столу аккуратно подходили просители. Соблюдали они подчёркнутую (понятную только им) очерёдность, причём – это всё напоминало добрую былину о славном торговом госте Садко в подводном царстве.

Столик Стаса вдруг показался ему оазисом прочности (чем-то статичным, не распадающимся на перемены); очевидно, сказывалась скверная водка. Когда очередной визитёр золотозубого убрался восвояси, с облегчением и весьма резво покинув кабак, у Стаса опять ударило сердце.

И он налил себе четвёртую рюмку.

Что примечательно, в самый первый последовавший за этим миг совершенно ничего не произошло; и даже тишина (мимолетная как зарница и стремительная как ярость) не наступила (сама на себя, взвизгнув). Кабак все так же клубился. За столом неизвестного избавителя сдержанно над чем-то смеялись.

Наполнив рюмку, Стас медлил. Он достал сигарету и опять закурил. Вот тогда и вышла к нему сквозь сизый и дымчатый лабиринт сигареты его личная псевдо-ариадна (из тех, что ожидали подле золотозубого).

Ничего приметного в ней не было и быть не могло. По виду она была почти девочка. Из тех, чья невинность кажется не уничтожаемой. Из тех, что всегда (и словно бы навсегда) рождаются «совсем недавно», то есть – настолько, что как бы не рождаются вовсе: они просто природа, которая есть.

То есть – даже не существо, а сущность, нега, свежесть и ничего более: солнце и смех воды. Ситцевое платьице, сброшенное под ноги. Такою она была. Такою была ее душа, невинная и блудливая, и подставившая ладошки под золотой дождик.

Легко и неощутимо шла она. Она шла к столику Стаса. Каждое ее движение оказывалось волшебно не завершено. Как бывает не завершена лопнувшая весенняя почка. Ничего, кроме этой симпатичной угловатости, кроме этой удивительной силы однодневки и невинного саморазрушения.

Более банального козлёнка для тигра придумать было сложно; но – был в этом смысл: ведь Стас (хоть и было в нём нечто от псевдо-Сатира) более мнил себя вовсе не козлом и не волком; львом тоже быть не хотел (чувствовал, что царственность не по нему); но!

Хватит (праздно) говорить о зверстве, будем (действенно) за ним наблюдать.

Девчушка подошла и замерла. На секунду, не более. Ничего у неё не было за душой, ни страха, ни сомнений.

Её юное тело неощутимо колыхалось (так колеблется туманный алкоголь, отодвигая нам сроки), а её быстрые глаза были неведомы и не-ведимы; казалось, что именно этими (невидимыми) глазами и сам Стас сейчас на себя (свысока) взглянул; но – Стас всего лишь на миг выглянул из глубин своего (собой) опьянения.

Потом тишина кончилась. Тайная тишина. Парящая поверх кабака.

– Угостишь? – сказала она.

– Нет.

– Что? – искренне удивилась она. Она протянула ладошку (совершенно светски здороваясь) и – не донесла её: вместо рукопожатия она обласкала тоненькой ладошкой своей горлышко водочной бутылки! Мимолетно, словно и не было этого. Оттого движение не показалось срамным, представая глумлением и скоморошеством.

А потом она ладошку убрала. И отвела глаза. И коснулась тоненьким бедром края стола; но – он взглянул мимо нее и в никуда! Но и она – не отступила (не растворялась в мареве); разве что – её припухшие губы дрогнули (от какого-то дикого удивления и возбуждения).