Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 26)

– Этот (человеческий) город искусственный – город Напрасных Надежд; он (человеческими скудными средствами) раздвинут в своей геометрии: раскинулся во все стороны (видимо и невидимо) пространства и времени, причём – несколько дальше жизни; причём – настолько, что нет больше на шестой части суши ему подобного! В других местах (может быть, есть подобные места – древней и даже более просвещённей); но – там тигру (понимай, Зверю) гораздо легче было бы прийти на (слишком) человеческий плач (привязанного козлёнка).

– Дальше жизни для меня – только я, а для Яны – она сама, – могла бы сказать девчушка; смерть знала, что это не совсем так, и промолчала (она полагала, что она и есть привязавший козлёнка охотник).

– Представьте гать по-над топким болотом (когда болото – вся эта плоская мягкотелая жизнь); этот город как некий шаг к строгому Космосу. Причём – когда сам «этот» Космос тоже всего лишь очередной шаг, не более, – мог бы сказать (вместо Ильи) псевдо-Илия; и не сказал, конечно же.

– Всё мыслишь о православной цивилизации как о единственной надежде рода людского, – (банально) подвела итог его (не менее банальной) метафоре смерть. – Постигнуто – откажись и иди дальше.

А девчушка (по-над словами смерти) презрительно его перебила:

– Больно у вас все мудрено! – и (всё с той же интонацией Великой Блудницы) поведала банальную человеческую (но бесчеловечную) аксиому. – Пропасть не преодолеть в два шага; необходим единственный, коли вам – по силам величие (такого) шага.

А вот здесь могло (бы) оказаться неясным, кто говорит (девушка или смерть). Но если бы это имело значение – псевдо-Илия об этом узнал (бы).

– Мы разбили пропасть на множество пропастей; великий шаг низвели до множества поползновений, – молча сказал своей смерти незваный (на этом празднике жизни) гость.

Но его услышала и (живая) девчушка:

– Бесконечно «шагая» (здесь она скривила губы), вы никогда к ней не приблизитесь.

– Я хочу, чтобы она шагнула навстречу.

– А кто вы такой, чтобы предъявлять такую претензию (на такую женщину)? Вы бог или даже (не бывает такого, но вдруг) какое-нибудь воплощение титана италийского Ренессанса?

– Сейчас я никто, – сказал псевдо-Илия.

– Очень правильно, – вдруг сказала ему девчушка. – А то пошли какие-то плачи (о себе) и погони за младенцами (боги! Она – ничего не понимает, но – как говорит!), помилуйте, мы не в Иудее и вы не царь Ирод (интересная альтернатива), так что ваши слова пусты.

Илья сказал:

– Но вернёмся в Санкт-Ленинград (я так иногда называю Петербург, по многим причинам): ещё этот город подобен великому вавилонскому зиккурату, что почти что коснулся хрустальной небесной сферы; но!

– Что «но»? Что такое это ваше (всегда присутствующее, ко всему при частное) «но»? – сперва показалось, что это спросила (не девчушка, конечно: она непоправимо юна) смерть псево-Илии; но нет! Здесь ещё присутствовала та вопрошательница, что пришла прежде смерти.

– Сколько раз я должна повторять твоё «но», чтобы ты дал свою версию бытия? – Великая Блудница, сидя на коленях своего Стаса (не от слова ли статичный?), смотрела на него без любопытства, но внимательно.

«Её» Стас (точка опоры, чтобы не переворачивать землю) смотрел на Илью с (внимательной) ненавистью; пустое, он почти ничего (кроме слов) не слышал.

– Рухнул (вавилонский) зиккурат; тот язык, которому любой алфавит слишком тесен, рассыпался на языки. А ведь он (этот самый первый язык) мог бы из семитской преисподней (жизни мёртвой) выводить в жизнь живую.

– Воскрешать? Из меня? – воскликнули вместе смерть и девчушка (которой предназначено рожать). – Потом – мы и так (вместе: смерть и женщина) в смерть рожаем.

– Хотите узнать? И при чём в смерти языки?

– Нет! – внезапно сказала девчушка; смерть (внутри неё) решила стать от неё отдельно, и саратница Яны опять стала (только) собой: умелой и умной, и (хоть и не далеко) проникновенной.

Великая Блудница исподволь наблюдала за здешними метаморфозами.

– При чём языки в смерти? – повторила (ставшая отдельной; но – оставшаяся всем нестерпимо желанной женщиной) его личная и его вселенская смерть; прямо в лицо ему улыбнувшись, она (в подражание Яне) девчушкою вспорхнула ему на колени. Стала такой же непоправимо (неотвратимо) желанной; но!

Псевдо-Илия на это ничего (бы) не сказал; да и о чём? Он просто смотрел, как она на коленях его обустраивается. Великий провокатор, такая желанная смерть. Она никогда не убивала сама; но – она лишь терпеливо ждала, пока самую вкусную (из наивозможных) жертву не поднесет ей само течение Леты.

Которое, кстати, именно сегодня перекинулась в питерский дождь (в каждую отдельную каплю). Конечно же, Илья ей не ответил; но – она ответа и не ждала.

Великая Блудница (не) считающая женщин некими кронидами (см эллинские мифы) – убийцами и людоедами своих детей; но – признающая за ними функцию деторождения бессмертных в смерть (без которой не было бы никакого человечества).

Она была (в этом) не совсем права и – не всегда права; порою она сама знала, что не была права; ну и что? Здесь не было ни слышавших её речь Павола или даже ученика иконописца Василия.

Никто бы не засвидетельствовал слов Лилит. Впрочем, она бы от слов и сама не отказалась. Просто потому, что принимала всю их неполноту целиком (сиюминутную правду и ежесекундную ложь).

– А ведь ты могла бы говорить на языке, вмещающем и бессмертие, и смерть, – молча сказал он ей.

– Нужен собеседник, который услышит и ответит, – она подразумевала не только максиму «нам можно всё, но не хватает сил за это всё ответить перед Богом» (тот поэт на мосту, Niko Bizin); она подразумевала само Сияние Слова, Свет его во тьме (объединение всего во всём).

Он поднял рюмку, и алкоголь в ней невесомо колыхнулся. Ничуть не походя на тугую цикуту Сократа. И даже на амброзию олимпийцев не походя. Колыхнулось и растворенное в нем электричество ламп, ничуть не походя на холодное солнце вершин.

Искусственный свет, насквозь пронзающий искусственные же смерть и бессмертие. Его личная смерть могла (бы) ему улыбнуться (но – всего лишь отвела глаза).

Он пил скверный алкоголь (кажется, херес; ему было всё равно). Медленное опьянение начинало тлеть в его жилах (словно бы каждая капля алкоголя подобна песчинке часов и – прибывая и убывая – отодвигает нам сроки); сегодняшний вечер (неудержимой иноходью иноходца на арене константинопольского ипподрома) устремлялся к финалу; какому? Неизбежному.

Когда им с Яной надлежит остаться одним и когда, (не)может быть, чтобы (не)настала эпоха Девятого Дня.

И тогда девчушка на коленях у Ильи вдруг утратила свою неотвратимую (непоправимую) прелесть; она чему-то смутилась (и даже не перехватила безразличный взгляд Яны), и сама отвела от него глаза; и как-то сами собой и очень внезапно стихли все разговоры.

Все вдруг стали смотреть на Илью. Потому – девчушке пришла пора покинуть его колени. Ведь в самом облике псевдо-Илии действительно произошли разительные (и неопределимые словами) перемены – должно быть, такие же, какие сам Илья увидел в присутствующих смертных людях (и в себя в том числе).

Люди предстали именно что в образе песочных часов.

Казалось бы, ничего фатального в этом видении (в песочных часах) не было; но – смерти пора было встать с его колен.

Хотя – ничего ведь не было даже в том, что на месте каждой песчинки оказывался высохший череп. Просто-напросто – такой он увидел эту нетленную тишину между слов (дуговую растяжку, пролегающую между миром сегодняшним и миром еще небывалым); оба эти (несовместимых) мира ожидали от него новых слов (словно бы эти слова у него были); но – смерти пора было встать во весь рост.

Казалось – (сейчас) он мог произнести Слово на языке, которому любой алфавит просто-напросто тесен. Казалось – она была готова ответить ему на этом же языке. Не смотря на то, что на его коленях сидит его смерть, а она сама (Великая блудница) раскинулась на коленях того, кто хотел бы (но никогда не сможет) стать её жизнью.

Заговорить он (почти) не успел, его вселенское намерение (даже претензию на намерение) перебили: девчушка подскочила как ужаленная! Не оставила (ещё) его колени, а словно ретировалась куда-то (оставшись на месте).

От самого телодвижения её (на миг) отвлекли.

– Здравствуйте, Леонид Викторович! – сказал молодой мужчина, просто подошедший к столу, где все они были собраны.

Все взоры обратились на говорившего (но – не на том языке и не те слова). Донельзя взволнованный встречей, молодой мужчина взирал на всю честную компанию горящими глазами; примечательно, его внешность была не столь усредненной, как у приглаженных морем своих тренировок валунов-рукопашников; но – явно стремилась к этому.

Что он немедленно и (с несколько вынужденной непринужденностью) подтвердил:

– Это удача моей жизни, встретить вас вот так запросто.

– А-а … Здравствуй, – вяло вымолвил кто-то один из компании (скорей всего, именно помянутый Леонид Викторович); прочие равнодушно промолчали, взглянув и тотчас отвлекшись.

Посторонний персонаж не смутился:

– Я хочу просить вас, Алексей Викторович. Я достоин заниматься в вашей группе. Будьте моим тренером. Испытайте меня.

– Испытать? – с непонятным (опять-таки) выражением вымолвил помянутый Алексей Викторович; причем – на Яну, присевшую на колени Стаса он не глядел. Но Илью с девчушкою разглядывал пристально.