Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 28)
Она ответила:
– Нет (меж нами) такого противоречия. Поскольку – сверху всегда я.
После чего она рассмеялась и сказала:
– Кроме того, я осведомлена не только о Прекрасной Даме провансальских трубадуров, о Вечной Женственности ваших поэтов-символистов (именно ваших – петербургских; отчасти – поэтому я здесь, а не только прячусь); осведомлена я и о Софии Премудрости (она намекала, что ведает о «функции» нательного крестика на груди псевдо-Илии).
А Илья (почти – сам) подумал о поэте-безумце на мосту. Причём – у него (как у человека Ильи) никаких оснований считать того безумца-поэта – «настоящим» поэтом не было; но – как псевдо-Илия он – просто знал: тогда перед ним (на миг) оказался безумец-поэт Орфей перед сошествием в Москву за Эвридикой.
Орфей – воплотившийся в смертное тело псевдо-поэта (вот как Ной воплощался в псевдо-Ноя; разве что с псевдо-Порометеем сложней: неведомо, сам ли это лукавый светоносец или его ипостась); но – тотчас его видение изменилось!
И вот – перед нами тело Орфея, упавшего наземь. И толпа склоненных над ним опьянённых менад Диониса; не случайными были все эти помышления о Майе! Яна прямо давала понять Илье, что для нее существование мира оправдано только как эстетический феномен.
– Перестань. Я пришел не за тем, чтобы увидеть банальность.
– Каждый видит, что может. Всё, что не сверх (не)возможного, банально.
– Перестань говорить глупости.
Усмехнувшись, она напомнила:
– Я женщина. Ты пришёл к женщине. Но лишь затем, чтобы объявить о себе обновлённом. Пришёл объявить о своём смирении – что ещё более банально, нежели моё кокетство: не ты первый, не ты последний! Все и смиряются, и (всё равно) приходят.
– Нет, – ответил он. – Я пришёл признать: время – это «не вечная» вечность, а мы с тобой «смертные» бессмертные.
– Нет, – ответила она. – Это – только для тебя. И только ты – ты.
Она (отдельно) ответила на каждый его (всеобщий) тезис.
– Даже если ты воплощённый Адам, ты – (самый первый «ты») необратимо отведал евина плода. Как там у (вашего) Иоанна Богослова: аз есмь Альфа и Омега, первый и последний. Тот Адам перестал быть первым, но не стал последним. Став христианином, ты находишься на пути к своему завершению (которое полностью тебе недостижимо: постигнуто – откажись и иди дальше); мне же никуда идти не надо, я и есть Первая (а последней мне не быть).
Он не ответил. Она была права. И отчасти, и во всём. Такое возможно (не) только в мире кажущемся, о котором сказано выше.
Она знала. Потому заговорила о другом:
– Кстати, как ты это сделал?
– Что именно?
– Обнаружил меня в Петербурге.
– Я нашел тебя, как и всегда, несравненной, – повторил он (или ещё не говорил? Или говорил в прошлых своих жизнях?); улыбаясь, он спародировал какой-то ей характерный (когда она считала, что слова говорить излишне) и ничего не обозначавший жест.
Она опять рассмеялась, хорошо его поняв; но – они хорошо поговорили (и ничего не сказали). А меж тем в природе вещей вокруг них произошли изменения: дождь, повсеместный как Лета (река забвения и смерти, порассыпанная на капли меж смертных людей), внезапно окончился.
– Как давно в Петербурге дождь? – мог (бы) пошутить он (всем известною шуткой).
– С 1703 г. от Рождества вашего Христа, – могла (бы) ответить она (всем известным ответом).
Так зачем он пришел к ней? За такими словами. Ведь и от простых (но – несравненных) слов смерть тушуется – так он напрасно надеялся (меж тем сама смерть, шедшая рядом и ставшая в свете Черного Солнца тенью Яны, даже не улыбнулась).
Но – что желает сейчас для себя смертное существо, именуемое «Илья»?
Оно (существо, доросшее до псевдо-Илии) желает быть – всегда; но – ничто (в мире) уже не может быть прежним. Ведь и несравненная Яна – не более чем катализатор совместных (не)возможных перемен (поскольку имя ей перемены). Функция того, что не может быть функцией.
Уже с раннего детства он начал понимать, что желание «быть всегда» (но – не прежним), пожалуй, для человека не чрезмерно; но – всё равно неодушевленные вещи мира ведут себя по отношению к душе со свойственным им безразличием: нет им никакого дела до столь важного, но преходящего человеческого «я».
Но тогда – несравненная Яна (которой из всех людей необходима только единственная личность – её Адама, причём – всего Адама: и первого, и последнего) не более чем катализатор перемен (и для мертвых вещей, и для всего миропорядка).
Конечно – сейчас в мироздании темно (ибо ночь уже наступила); но – повсеместная сырость куда-то сгинула (и с ней вот-вот были готовы сгинуть мороки летейских забвений), впрочем, о талом весеннем (и якобы податливом) льде «Атлантиды» Илья позабыл вполне добровольно.
Асфальт под их быстрыми ногами казался матовым в лучах фонарей и представлялся достаточно прочным.
Сейчас они переходили мост через Фонтанку. На самой середине моста он остановил ее:
– Подлинный, не оболганный эдипов комплекс. Мы, Первоженщина и Первомужчина, сейчас одни и мы не завершены. Мы в муках рожаем друг друга (уже целую бездну времён); словно бы вытаскиваем друг друга из бездны! Но происходит это очень уж плотски и пошло, потому – вполне безнадёжно.
– Это претензия? Или ты лжешь? Ты не можешь так говорить.
– Могу. Ибо это претензия. Без меня ты не живёшь.
– Тогда и ты (если ты прав) не живешь, ибо – здесь и сейчас ты (уже неоднократно) погиб! – сказала она просто и негромко, но руки не отняла (давеча, останавливая, он руки ее коснулся); она почти отозвалась на зов той изначальной силы, что в словах его безусловно присутствовала и тщилась прозвучать на весь свет; но – без Яны никак не могла.
– А теперь повтори, как ты (именно так, безопасно и наяву) меня обнаружил! Потому что если ты – настоящий ты, тогда (одновременно с тобой) должен объявиться твой двойник (или, иначе, бывший Учитель для всех богочеловеков): вы ведь все для него – отступники (она помнила, как сама называла монаха, нашедшего её и ученика иконописца).
– Ты знаешь, – он имел в виду нательный крестик (она действительно знала). – А нашёл я тебя, как всегда, смертоносной; для меня – тоже.
Она имела в виду не только это. Он сказал:
– Спросил у добрых бого-людей, куда именно им нет доступа; они не могли не сказать, – произнес он нарочито безразлично. Она, разумеется, его безразличие легко раскусила и ощутила при этом прикусе горечь и теплоту чей-то крови.
– Так просто? Тогда это тревожно.
– Да, – согласился он. – У нас всё по прежнему.
Она промолчала, но он и не ждал ответа; кроме самого факта ее присутствия рядом с ним он сейчас просто-напросто ничего и не мог ожидать: их всегда разделяла некая пропасть, которую следовало перешагивать даже не в два шага, а в бесконечное множество шагов, сливающихся в один единственный.
Тогда его смерть (а он о ней почти позабыл), уподобляясь всепонимающей матери Гее (погосту), вновь с нежностью прикоснулась к его сердцу, и он поднял руку; но – не к груди (к сердцу или кресту), а просто вытер пот со лба.
Он повернулся и пошел. Она тут же его настигла. Он мог бы вспомнить поэта (великого, а не того на мосту): «Ночь, улица, фонарь, аптека.»; они вступили в круг света! Близился очередной и последний на этом мосту фонарь.
– Подлинный, не оболганный Эдипов комплекс; мы оба за него в ответе, – упрямо повторил он. – Шагая друг к другу, мы слепнем для жизни мертвой; чтобы не видеть её и видеть только живую душу.
Она молчала и не возражала; но – она и не соглашалась: любая мертвечина была для неё (не знающей смерти) равновелика нынешней так называемой живой жизни в мире иллюзий; она не видела поэта на мосту, но о поэтах (и их вещей слепоте) она знала:
Так (чужими стихами) подумала Самая Первая Женщина, для которой (после грехопадения Адама и Евы) не осталось в мире ничего равновеликого; ну не боги же (из людей) с демонами (из людей же)?
Разве что (но – тоже очень не всегда) поэты, версификаторы Слова; потому (опять) она сказала ему:
– Ты перестал быть поэтом.
Он ответил:
– Слово невозможно версифицировать. Останься я поэтом, я вечно бы к тебе стремился и не мог прийти.