Николай Бизин – Как вернувшийся Данте (страница 46)

– Красиво говорит, – сказала Смерть.

– И что? – сказал Золотозубый.

– А ничего, – сказала Смерть. – Он – тоже не тот.

Золотозубого это «не тот» – не потрясло (привык). А Стас – не услышал. Ибо – торопился. Стасу – следовало (как бы волнами перетекая) продолжить свой полет по-над битой посудой; причём – парить мягко, почти резиново.

Растянувшись параллельно земле, вытянув перед собой длинную-предлинную руку с зажатой в кулаке (образовавшейся из разбитой бутылки) «розочкой».

Что Стас (как не слыша данного ему ответа) – и проделал. Он – очень поспешал и очень торопился. Ему – следовало немедля достичь Золотозубого. Дабы (уже на равных – полуобняв и покалываю острием аорту) – потолковать с демоном и (обязательно) до-говориться.

Так – сле-до-вало (бы), но (сле-до-вало) – только из его личного «я», жаждущего тревогу свою превзойти! Но (более чем «но») – ничего из сле-до-вания себе у Стаса не вышло.

Незатронутые его порывом громилы – ещё только поднимались из-за стола вожака (помочь поверженным сподвижникам). Визгливые девицы громил – ещё только подносили ладони к распахнутым ртам. Их крик – ещё только клубился (как душа на морозе) подле искажённых губ.

Золотозубый (тогда) – ему ещё раз ответил. Тоже на чеканной латыни, которой никто (почти что – включая самих говоривших) в кабаке не понимал.

– Саблин Плинию – привет! Первое: в чём вера твоя? В том, что уже бездну (времён) назад бог-не-Отец (нано-божик) – принял тленность человеческой природы; но – при этом себя не унизил? Но тогда (и по твоему) – и человеку не стыдно, даже если бы он перекинулся в дерево или осла, или даже булыжники (возьмём самые-самые ваши экзи’стансы) Сада Миров (как статичных Камней); но – здесь же ты сам предъявляешь себя своих же вершин недостойным.

И тогда (добавлением к словам) – летящего к Золотозубому Стаса встретил (а точнее – взглянул на его дерзкий полет) чёрный зрачок пистолетного дула. Палец Золотозубого (лежащий на курке) – был белым от стужи.

Как и глаза его – лишённые выражения; и тогда (в ответ на слова) – Стас остановил себя, так и не долетев.

Почти что – в воздухе сгруппировавшись (как нечто составное); почти что – окаменев (такой Сад Миров); но (в результате) – грянувшись оземь (как глыба); но – ничем не напоминая упавшего Икара.

Чёрный зрачок пистолета – так и последовал за его переносицей. Вбирая в себя происходящее: даже грохота от падения – никто не услышал. Ибо – тишина стала мягкой, как воск под пальцами.

Никто (казалось бы) – не двигался. И только море шевелилось неподалеку (бесконечно неподалеку); как и другое море (что в ладони и у виска) – море раковины, что (якобы) пуста и (якобы) – существует независимо от внутренней жизни моря.

Но (ведь) – и его жизнь зародилась из трусливого сластолюбия и бессильной жадности. Как и каждая жизнь каждого (личного) Сада Камней – в чём Стасу ещё предстоит удостовериться.

– Саблин Плинию – второе: так почему бог-не-Отец (нано-божик) – человек, отодвинувший сроки; но – так и оставшийся тлену доступным? А оттого, что владеть (при этом) – ничем не владея не может; ибо – боится навсегда потерять то, что и так неизбежно теряет.

Глаз пистолета смотрел на Стаса. Вынуждал – слушать:

– Свободно падший (то есть перекинувшись в божики) – человек как раз и утратил свободу, став неспособен подняться (из реального «здешнего» ада) – собственной волей; «настоящее» искупление от человека – может быть совершено лишь по-человечески свободным существом, – молча продолжил выговаривать ему Золотозубый; стоило Стасу упасть, и Золотозубый – стал совершенно спокоен (себя полагая человеком свободным)!

Причём – настолько, что даже его студеные глаза потеплели.

– Это вечное – «упади-поднимись» (это вечное – «что вверху, то и внизу») совершенно не-избежно; но – только не для тебя, человечек по имени Стас! Ибо ты – не сейчас; причём – навсег-да не сейчас; ибо – ты (словно бы) не существуешь в неистребимом «сейчас».

Стас – лежал перед Золотозубым.

– Ты(!) – остаешься в иллюзорных «вчера» или «завтра», – сказал ему его «судья».

Стас – ничего не понял и лишь время спустя услышал перевод произнесенного ему приговора (с немоты – на великорусский и вслух):

– А теперь брось стекло. Ибо даже таким жалким оружием – не детям играть.

Совершенно заледеневший (но – иначе, чем студеная ярость) Стас – вдруг ощутил, как словно бы сама по себе начинает таять его ладонь.

Как продолжает таять, как начинает она разжиматься. Как она разжимается. И вот уже битое стекло из неё (словно бы) – вытекло.

Тогда и тишина – вздохнула. Застонали (и заворочались) – поверженные маленьким Стасом голиафы. Застонала (необратимо) – битая посуда. Потом – завизжала женщина. Потом – ещё несколько.

Всё это было лишним – как добавление к достаточному; но – не поэтому все опять перекинулось в латынь:

– Эй, кто-нибудь! Утихомирьте их. И закройте все двери, никого не выпускать, – а на деле звучало: Саблин Плинию – третье: Разве советую я тебе любовь к ближнему? Разве я здесь для того, чтобы исправить все дурное, что тобою содеяно? Нет, я здесь для того, чтобы тебя навсегда изменить, сделав низшим – раз уж ты по воле своей быть высшим не волен!

Смерть (не та – что в личине блудливой девчушки привела Стаса к крушению его мироздания; но – та, которая понимала) – смотрела и улыбалась (заранее зная): все крушения для статичного человека – тщета!

Он (статичный) – опять вернётся из своей крошечной смерти и опять перетерпит своё очередное ничтожное поражение.

Смерть – спросила у Золотозубого (она на-мерено не обратилась к «здешнему» Цыбину: у «повсеместного» Цыбина – будет разно-о’бразное будущее, а у местного Золотозубого (homo denatus) уже никакого другого будущего не будет:

– Не слишком ли «умны» твои подчинённые, что могут рассуждать о высшем и низшем? И о том, что высшее есть низшее. И что всё, что вверху, то и внизу.

– Это не опасно, – просто сказал Золотозубый.

Для него (здесь и сейчас) – смерти (почти) не было; то есть – почтительно не было! Так он полагал (почти – верил).

– О вере сейчас рассуждать – самое время, – сказала Смерть. – Незваному гостю воздаётся по вере его.

Она была (как и всякая смерть) – не совсем права: и цитата из Бертрана де Борна – прозвучала не случайно (хотя – подлинной веры у статичного Стаса никакой не было). Впрочем, что есть вера? Не великий ли принцип отрицания: что постигнуто, от того – откажись, ибо Отец – непостижим, потому (отказавшись) иди мимо и дальше.

Верить можно и отсутствием веры. Лишь не верить – нельзя. «Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом.»

Ибо (здесь и сейчас, и немного раньше) – всё перекинулось в латынь именно для того, чтобы Стас (и прочие статичные люди) правильно слышал: коли ты в поиске – ты взыскуешь себе акушера для собственной жизни.

Демон – опять улыбнулся. Давая понять: именно он готов оказать эту услугу. Именно он – готов осуществить (какую-либо) подмену имён. Сейчас – решится: какой именно ипостасью «тебя» – тебе предстоит раз-(и навсег-да) – решиться.

Разумеется (даже разумом) – лишь той, которой ты будешь по росту. И опять прозвучало уже не-до-сказанное, но – наполняясь немного новым не-до-смыслом:

– Саблин Плинию – третье: разве советую я тебе любовь к ближнему? Разве я здесь для того, чтобы исправить все дурное, что тобою содеяно? Нет, я здесь для того, чтобы тебя навсегда изменить – сделав низшим (раз уж ты по воле своей – быть высшим не волен)!

Какие-то тени метнулись. Приказы – стали исполняться. Женские визги – утихли. Где-то у дверей (и у черного входа, и у белого) возникли непроходимые часовые. И защелкнулись замки.

Как веки сомкнулись – чтобы ничто внешнее внутреннему не мешало.

– Прекрасно, – сказал Золотозубый (показалось – на-всегда поделив реальность на невыносимо прекрасное и непоправимо пошлое) и повел глазами; показалось – как бы снимая с реальности стружку!

И вот уже – почти что не стало реальности; ибо – настала ирреальность и принялась сама себя затягивать в тугую спираль: «я видел ангела в куске мрамора и работал, пока не освободил его!» (Буонарроти)

– Эй вы, на полу’ (полу – отданные), поднимитесь, – продолжил Золотозубый.

На поверженных – так и не взглянув; но – как бы под микроскопом разглядев пылинки их душ); далее – после легкой ухмылки (которая – могла бы; но – губ его так и не посетила) произнес:

– Обиженные.

Вышеназванные (как пылинки в золотом луче) – колыхнулись и встали; но – сразу же оказались из реальности выключены: что-то в них погасло – «здесь и сейчас» продолжала пребывать только их внешность! Причём – всё ещё в обрамлении золотого луча.

А потом – Золотозубый из латыни ушёл. Теперь – он (золотозубый демон) заговорил опять на великорусском и вслух, и только для Стаса; но – его многие могли слышать и услышали:

– Почему ты столь непочтителен?

Слова – были настоящими! Причём – настолько не от века сего, что век – обрёл своего (стороннего – как центр и точку поворота) надзирателя. Потому (именно здесь и сейчас) – Стас как бы сумел их услышать.

Разумеется – не полностью. Потому – лишь бешено скользнул зрачками по отверстому зрачку оружия. Разумеется – взглядом не покачнул его (палец на курке оказался не менее бешеным); более того – даже сердцебиение псевдо-золотозубого демона не колыхнулось.