Николай Бизин – Как вернувшийся Данте (страница 45)

Даже в глаза ей не посмотрел, но сам тяжело взял бутылку за горлышко.

– Смотри, он меня посчитал, – улыбнулась «здешнему» Цыбину словно бы его (а точнее – Ильи или Адама) личная смерть.

Смо-три!

Время – умерло (чтобы тотчас воскреснуть). Алкоголь – стремительно скользил в жилах. Девица – побледнела так, что показалась прозрачной и действительно стала сродни мареву.

– Смотри! Каково представление (а я как хор в трагедии) – воскликнула смерть. – Знай: это я не для него, а для тебя лице-действую.

«Здешний» Цыбин (внешне сейчас он был далек, за своим столиком) – не стал ей отвечать. А Стас (опять-таки на нее не взглянув) – медленно оскалился в усмешке. Словно бы из-за ровного ряда белых зубов выглянув; но – этого оказалось недостаточно.

Чего-то не достало оскалу Стаса (быть может – полу-золота). Девица – всего лишь рыскнула взглядом и как от зубной боли поморщилась (точнее – изобразила гримаску)! И к Золотозубому она не обернулась, не было в том нужды.

Просто-напросто кабак (опять) – как бы качнуло волной. Кабак (словно бы) – стал невесом. Лишь далеко-далеко внизу (ибо – кабак как бы и воспарил) – оказались просыпаны угли и (что вверху, то и внизу) звезды.

Только после всего этого – девица «ушла» (а смерть – осталась), причём – подчеркнуто медленно (даже взглядом – никуда не метнулась вослед собственному сердцу)! Ушла, как уходит молчание.

Тогда и Золотозубый – на Стаса взглянул и оскалился (очень медленно – как давеча сам Стас)! Но – ничего не сказал.

А двое из его компаньонов (с тигриноглыбистым проворством) – из-за стола выскользнули. И – пошли прямо к Стасу, и – подошли к нему, и – совершенно непринужденно (стулья для них словно бы сами по себе выписали себя из воздуха) к нему подсели.

– Бутылку-то отпусти, не жадничай, – попросил его (короткое время спустя) один из них, причем его удивительный голос оказался тягучим как мед и таким же ласковым.

– Или ты нас боишься? Настолько, что собрался бутылкою(!) отбиваться? – вскользь (короткое время спустя) поинтересовался другой.

Удивительный голос его был совершенно участлив; но – Стас и ему не ответил (но – глаза его стали белыми)! Алкоголь давно проел овраги в его крови, и – по ним забурлило совершенное безрассудство!

Его кровь – студенела в висках. Губы его – были холодны. Но – бутылку он отпустил.

– Вот и ладушки! – похвалил его один из холуев золотозубого. – Теперь о смысле нашей с тобой милостивой беседы: пойми – ты по жизни не прав! Это наша жизнь – и в ней нет тебе ни места, ни времени!

Девчушка (якобы – виновница всего переполоха; но – всё это время невидимо стояла чуть поодаль – (для самой себя) являя себя: аки прекрасная дама – перед провансальскими ристаниями рыцарскими. Но (явно) – не воинскими, а версификационно-провокационными (предъявлением меры).

Стас – не видел девчушки; но – удержался:

Пригоден только рыцарь для любви, В бою отважный и сладкоречивый. И Дама, что на ложе ляжет с ним, Очистится от всех своих грехов.

Смерть (она, в отличие от своей – Стасу зримо предъявленной – ипостаси) находилась сейчас совсем рядом со «здешним» Цыбиным (который маялся в обличии золотозубого демона) сказала, без удивления удивившись:

– Де Борна цитирует, поди ж ты. Знавала я, кстати, автора. Постранствовал, побуянил, повоевал, поверсифицировал словеса; но – потом в монастырь (от меня) попробовал скрыться; достоин моего уважения.

– Что, – переспросил Золотозубый.

Смерть (вполне куртуазно) согласилась пояснить:

– В прямом отличии от тебя, мой «здешний» Цыбин (ты – всё же не Илья, далеко не Илья, согласись; даже полу-золотозубый демон, под личиной которого ты сейчас паясничаешь – ловчее тебя) – де Борн хорошо кончил, в тихом монастыре, после двадцати лет Господней непрерывной молитвы.

– Ну, тебе виднее, – равнодушно сказал Золотозубый (не предавший значения её забеганию наперёд: «хорошо, в отличие от тебя, кончил»).

Смерть не имела значения (подумалось ему); но – всё ещё имела смысл: давала возможность второй раз произвести первое (хорошее) впечатление.

Смерть (разумеется) услышала и отозвалась:

– И опять ты не прав: Я не осмысленна, а формальна.

Жаль, что Стас её слышать не мог. Многое было в этом её самоопределении. Не только обречённому на поражение (равное – преклонению пред огромностью мира) Стасу были уместны свое-временные формулировки.

А Золотозубый – отреагировал на откровение Смерти легкомысленной цитатой:

– Поздравляю вас, гражданин, соврамши.

Смерть – промолчала. Она действительно имела подданство-гражданство (находилась и под, и над данностью этого свое-временья): облекалось в форму личного времени каждой на-личности – лицедейства и паясничанья, ношения личин.

– Что это петушок забубнил? – как бы про себя (сам не ведая, про кого вещает) сказал один из горе-«защитников» девчушки-смерти.

Смерть – даже не усмехнулась! Она – всё ещё имела смысл. Ибо – холуй подождал реакции на своего «петуха»; но – не дождался и принялся подводить свои итоги мироформированию Стаса.

Не ведая, что покусился на приведённую выше версификацию Бертрана де Борна):

– Быть бы тебе неприметным, но – поведение твое насквозь вызывающее: де’вицу-красавицу – пугаешь непристойными жестами и (это уж наверняка) делаешь ей предложения паскудные.

На деле – ничего не происходило: и смерть, и Воскресение – являют себя в видимости какой-либо формы.

– А насчёт предложений – их надо через нас подавать, усвой; так ты делаешь предложения или не делаешь? Не молчи, кукарекни что-нибудь.

Стас – не ответил.

– За денежки предложения, если не ошибаюсь, – вновь уверенно вступил в беседу второй.

– Не ошибаешься, вестимо, – обрадовался первый. – Так вот, денежки твои (вместе с гордыней) мы у тебя сейчас заберем. Сейчас – мы будем пить твою водку (ты, понятно, пить не будешь) и будем говорить тебе очень неприятные вещи; и ты даже не шелохнешься – и мы это оценим.

Стас – не ответил.

– Правильно, – сказал ему на это первый холуй. – Мы будем говорить, а ты будешь слушать и слушаться. Потом мы поведем тебя (и даже пальцем не тронем – всё сам) в здешний сортир, и ты (опять – сам) уткнешься личиком в зловонный унитаз, ну а мы сотворим с тобой непотребство.

Стас – не ответил. Пусть его – он знать не знал, что так (во времена Ренессанса) поступил с папским посланником некий кондотьер: перебив свиту – самого посланника связал и выволок перед войском, и содомски изнасиловал – чем вызвал безудержный смех солдатни: норма средневековой смеховой культуры.

– Все познается в сравнении, – сказал ему (на его молчание) другой холуй. – Высоко тебе не подняться, но опуститься возможно, ибо (здесь и сейчас) имя твое – перемены!

Стас(!) – не ответил (холую). Вместо этого – он заговорил (с миром). За-говорил – по иному. Он. Сотворил. Чудо. Сам не зная – что есть и у него чудеса. То есть – стал жить уже не только тело-движениями. То есть – не совсем языком и гортанью.

Причём – сразу же на звенящей латыни (которой тоже – как и пошлейшей смеховой культуры Ренессанса – не ведал). Причём – поступая совершенно банально; но – за-чем я (автор этой версификации) возвращаюсь-воскресаю к происшествию в «Золотой рыбке», уже довольно подробно изложенном в первой части?

А к тому, что – вернувшись из виртуального ада в в «эту» версию ада реального, кому-то (кто бы это мог быть? – спросил я себя) предстоит воскрешать даже «эту» смеховую культуру (глумления и гниения); с такой точки зрения – дальнейшее имеет совсем иное значение, нежели инициация Стаса.

Итак – как на века (и сквозь века) из уст Стаса не-прозвучало; но – сформировалось:

– Плиний Сабрину – привет! Первое: Если бы человеческая душа была всегда адекватна не к событиям, на которые она отзывается, а к причинам событий, то не произвела бы она на свет никакого понятия о зле и добре, – здесь же (как бы овеществляя мысль) левая рука Стаса словно перестала существовать – ибо сейчас он сам как бы стал левой рукой и перекинулся в нее!

Далее – Стас. Протянул. Себя-руку. Сквозь вязнущий в его душе воздух. Далее – взял волосы на затылке одного из жлобов. Дабы (ласково и неудержимо) – сам вослед себе-руке немного привстав, потянул-потянул-потянул его затылок от себя-для-себя и назад-для-жлоба.

Он. Почувствовал сопротивление Которого и добивался. Которого – дождался сквозь вязнущий в его душе воздух-вдох; которое – возникло в шейных позвонках оппонента; но – так и не проникло сквозь его череп.

Потом – он. Не стал. Преодолевать. Со-противление. Напротив – Стас тотчас ему последовал. Тем самым совместив переносицу бессмысленного (даже мысли у того не успело мелькнуть) бедолаги с острым краем стола.

Проделав все это непотребство, он не стал извиняться, но беседу с Городом и Миром продолжил:

– Второе: нет для Отца невозможного, но нет и постыдного; невинность не знала стыда, и для невинности стыд был не нужен, – здесь (так и не дав пострадавшему пасть, ибо прост и невинен) Стас сумел воспарить над столом, опрокидывая его на второго своего оппонента; тот уже вскакивал, вознося свою пустую голову прямо навстречу полупустой бутылке, вовремя Стасом-рукой подхваченной.

– Теперь – третье: сотворим невозможное – без пролития крови; если никакой рассудок увещеваниям не поддается (формула инквизиции), то должно его предать неумолимой светской власти (или неумолимости судьбы-смерти), дабы она положила конец его бесплодной тревоге!