Николай Бизин – Как вернувшийся Данте (страница 48)

– Оставьте его. Отдайте его мне.

Согласитесь – решения всех решений (точнее, недо-решения) нельзя отменить; но – возможно не принимать в них участия (при условии, если ты являешься в мир за-ранее: раньше любых разрешений явиться); но – и это ничего не решало.

Стас – был человек, который ока-зался без памяти «своих» тысячелетий (словно бы – ослеп, словно бы – ока-завшись без крыльев за плечами); но – ему тотчас показалось (поскольку – он именно что обеспамятовал), что весь мир – послушливо подчинился изначальным Словам.

Маленький мир, окруживший его своим «здесь и сейчас» – замер, и оказался он вдруг в безопасности; но – так получилось не сразу! Потребовались ещё слова человека.

Ибо – не отпустили его! Показалось даже, что никто (кроме лишенного памяти Стаса) не расслышал необоримости Голоса; поэтому Стаса продолжали волочь.

Но! Голос. Принадлежал. Единственной женщине. Так на беду свою (много горшую – нежели «здесь и сейчас») повстречался он с Яной.

Под этим именем и узнал. Такой он ее и увидел, внешне неброской и беспомощной.

И тогда (для него) время – снова ожило и пошло’; лишь она (одна) – бесконечно стояла, и она (всегда одна) – бесконечно стояла-стояла-стояла в дверях, невесть как распахнувшихся и свободных! Стояла как тростинка на ветру.

А он (сам) – не принимал участия, зато (сам) – был частью происходящего и не мог от участи своей избавиться; а она – никогда не была частью; но – лишь она могла бы на время разделить участь любой частицы.

Некоторые назовут такое со-чувствие к ничтожной «человеко-частице» – любовью; но – не я! Ибо (сейчас) – я вижу внешность любви.

Казалось бы, она – почти некрасива (для не имущих настоящего зрения). Лицо узкое. Глаза светлые, с подступающей вплотную зеленью. Тоненькая. Хрупкие плечики. Почти прозрачные кисти.

Но! Стремительная – даже сейчас, когда замерла. Такой он её и увидел – из своего беспамятства; всю – вместе с её нескончаемой судьбой.

Казалось бы, что именно такая (ошеломляюще юная) – никак не могла она заступить путь Дикой Охоты; казалось бы – ничего она не могла!

Поэтому – Стаса продолжали волочь (и волочь, и волочь) – бесконечно! Бес-конечно-конечно, поскольку – на деле (даже) после её слов убогое в своей тщетной смертоносности «здесь и сейчас» замерло в ощутимом (как воздух, перекинувшийся водой) ожидании.

Стаса – продолжали по инерции волочь; но – уже совершенно без-жизненно (без энергии ци); волокли – и как месте замерев (как бы влипнув в этот словно перекинувшийся водой воздух).

Голос Золотозубого (несколько принужденный) прекратил эту бесполезную судорогу:

– Эй там! Оставьте его! – причём «злому волшебнику» пришлось даже потупить глаза (должно быть, он страусу бы позавидовал, дабы – спрятать их в какой-нибудь пол); впрочем – его подручные всё равно не смогли сразу поверить своим ушам!

Но (его то, вожака своего) – они услыхали. Стали оборачиваться. Стали смотреть на него мертвыми рыбьими глазами. Потом – в их покатых (вспомним громил «Атлантиды») лбах стало происходить бурление.

Впрочем – вокруг уже совершалась та жизнь, в которой им не было места.

– Вы. Меня. Не поняли, – (очень сильно) удивился Золотозубый, которому не часто приходилось свои слова повторять.

Стаса – тотчас уронили на пол! Ибо (как камень, протянутый вместо хлеба) – выпустили из потных ладоней.

Стас – принялся падать (это только кажется, что падение уже случилось), и продолжал падать; причём – в процессе падения раскалываясь как стекло (но– опять себя собирая, а потом опять – рассыпаясь).

Потом – он лежал (порассыпанный по частям), а вокруг – за-шаркали подошвы: от него от-ступала Охота.

А он – всё ещё спал; и снился ему разговор – в котором не было слов; но – который он слышал. А он – не знал, что вместо своей частичности он обретал участь еще более горшую: частичную всеобщность, сопряжённую с частичным бессмертием.

Уж лучше бы ему было быть мумифицированным заживо, как тому египетскому царевичу, мистическому убийце своего царя-отца и мистическому же мужу своей матеря-царицы: такой вот вечный Эдипов комплекс…

– Яна, – молча сказал вожак стаи.

Она взглянула.

– Я не могу так. Ты женщина. На глазах моих жлобов.

– На глазах твоих жлобов, – молча ответила она.

Время спустя она улыбнулась; но – не золотозубому волшебнику, а какой-то своей мысли!

Она – сразу изменилась. Волосы её – перекинулись в рыжее пламя. Стали резко (как от ветра пустыни) очерчены скулы. Поэтому – странной вышла улыбка. Робкой и, одновременно, совершенно безудержной.

– Ты ничего не понимаешь. Но мне тебя не жаль. – беспощадно решила она (про себя).

Золотозубый – её услышал. Время спустя – (ошеломленный) Золотозубый кивнул. Тогда она – опять улыбнулась. Опять (мимоходом – по женски) – прикоснувшись к его душе: дескать, верь или не верь мне, но – мне всё-таки тебя жаль, мой беспомощный недоучка-волшебник!

Тогда он (но – опять так, чтобы никто посторонний не слышал) – крикнул ей прямо (ибо – сдвинул расстояния, их разделяющие) в лицо:

– Но он даже правильных слов говорить не умеет!

– Быть может – уже не умеет. Или – ещё не умеет. Более того: быть может – никогда и нигде не будет уметь; но – это мы с ним вдвоём поглядим, без тебя.

Так Стас – стал приближенным женщины, у которой никогда не было (единственный раз – не в счёт) и не могло быть ничего в этом мире близкого.

А теперь посмотрим, что было бы, если бы женщина не вмешалась. Разглядим во всех подробностях обряд мумификации заживо (то есть – опять повторим)!

То есть – вернёмся к началу: вспомним пресловутую революцию снизу (сиречь, желание самому обожиться), причём – в египетской версии то ли Древнего, то ли Среднего, то ли Нового царства (а не всё ли равно?).

Когда нижестоящие – покусились на право царя самому становится бессмертным и обоженным; и лишь потом – по несказанной милости своей, даровать воскресение «прочему людью».

Вспомним – был в египетской истории случай такой катастрофы: захотели египтяне воскресать (и – воскрешать) сами, а не посредством царя (то есть – опять не вспомним, а повторим)!

Черное Солнце – взошло над Санкт-Ленинградом (в прошлый раз – восходило оно над Санкт-Петербургом); поэтому – ближе к рас-свету само время на-стало именовать себя по разному (двоякому, троякому или – более).

Это пред-рас-светное (пред-два-светное или пред-три-светное) само-именование человеческого поселения – объяснялось (опять-таки) самим поселением: этот город когда-то считалось окном в просвещённую Европу, и осенне-весенние пред-рассветы здесь сопряжены с памятью о богоотступном Ренессансе.

Именно тогда в коллективном бессознательном восторжествовал языческий принцип: человек есть мера всех вещей; итак – как раз в этот миг человек «как мера всех вещей» (в том числе – Воскресения из Мёртвых) до-лжным образом проголодался (чему – удивился: прежде он всегда просыпался сытым от сно-видений).

Теперь (пусть – не на-всегда) ему должны были предложить за-втрак: то будущее, которым он будет питать своё настоящее.

Он (само-собой – будь он целокупен) – должен был отказаться: пусть завтрашний сам думает о завтра, довольно сегодняшнему дню своей заботы. После чего подумал (бы) о том, что нынешний человек слишком уж искусственен: всё, что происходило с ним, напоминало скверную кальку с прекрасного набоковского романа Приглашение на Казнь.

Что не принесло никакого облегчения, ибо: конечно же – человек есть гомункул культуры; но – лишь в своём настоящем, тогда как в не-своих прошлом или будущем он по прежнему оказывался тварью Божьей и подлежал так называемому спасению (которого нет) от смерти (которой тоже нет).

Конечно же – человека сна-чала (пробуждая из иллюзий в реальность) спасали, и лишь потом выяснялось: не от чего спящего человека спасать.

Но (поскольку) – теперь мы уже знаем, что Илья (Адам) в очередной раз умер, и на его место подле Яны заступил очередной душегубец по уму – «здешний» Цыбин (аналог составного Пентавера – серийного убийца в теле бывшего поэта); и вот – результат: осознание «ими всеми» – необходимости личного воскресения своего мира.

Хорошо это или плохо: воскрешать Русский Мир и Царство Божье СССР – не мне судить (не судите, да не судимы будете); мне до-статочно понимания, что это необходимо-неизбежно.

Потому (собственно) – Пентавер: его очень удачно бросили перед казнью в темницу собственного тела, дабы он ощутил предопределенность бытия.

Напомню: фараон Рамзес III относится к числу египетских монархов из 20 династии, правившей королевством на излете Нового Царства, в 12–11 столетии до нашей эры. С его именем ассоциируются последние годы могущества Египта, чьи владения простирались от нижних порогов Нила на юге до пределов Евфрата на востоке, передает РИА «Новости».

Известно, что Рамзес III пал жертвой дворцового переворота, организованного его женой Тейе и ее сыном Пентавером.

Заговорщики свергли Рамзеса III, однако позже были преданы суду. На трон взошел Рамзес IV, а не Пентавер. О судьбе Тейе, сумевшей избежать суда, также ничего не известно.

Во время изучения мумий Рамзеса III и Пентавера ученые просветили их внутренности при помощи компьютерного томографа, после чего подробно изучили поверхность ран и других повреждений на их коже, а также взяли образцы костной ткани для установления родства.