Николай Бизин – Как вернувшийся Данте (страница 43)

Вокруг – избыточно много неопрятной мускулистой обслуги: всем этим великолепием дирижирует перхотный «мэтр», пожилой и длинноволосый; о ограниченность видимого! Даже если оно – во все бриллианты огранено; откуда здесь логосы, что связуют смерть и Воскресение?

Кстати, на некоторых барышнях были самые что ни на есть настоящие бриллианты Различай, незваный гость, волчьи метки на стволах. Принимай к сведению – и беги прочь; да куда уж: некуда!

А сбежал бы, что было бы?

А тогда (бы) – ему нынешнему (а не тому – бывшему) Стасу не пришлось бы выслушивать от мироздания (или – ви’дывать, или – выве’дывать) все те мелкие попрёки, которые ему сейчас предстоят.

А ведь был такой псевдо-шанс. Ибо Стас (можно поклясться его душой) – узнавал и эту дикую чащу, и волчьи метки на вековых стволах различал.

Впрочем – и Золотозубому не было нужды перед этакими стасами лукавить. Дескать, нет в моей пасти (и виждь, и внемли – перед самой глоткой ада) никакого злата. Дескать, я (нано-бог) ничем и никого не приманиваю.

Но Стас (ведомый своим будущим, изменяющим его – «прошлого») – оказался упорен и сделал жест.

Прямо из пустого воздуха (официант не в счет) расстелилась перед ним на птолемеевой плоскости стола не слишком чистая самобранка и стала наполняться. Стас – принял (это скромное волшебство) как должное: лишь улыбнулся и налил себе первую рюмку теплой водки.

Немного погодя – он закурил. Сигарета показалась ему терпкой и пересушенной. Но язык, обожженный водкой, обрадовался этой сухости. Так немота радуется сущности непроизнесенного слова; так душа вдруг ощущает, что в теле она – почти дома; так Стас – почувствовал себя дома.

И тогда – перхотный мэтр взглянул на него! Казалось (еще одно скромное волшебство) – всего лишь взглянул искоса и поверх своей щеки; тогда (и только тогда) – в груди Стаса тревожно и действительно ударило сердце! Словно бы (перед тем, как исчезнуть) о себе напоминая.

Стас – словно бы споткнулся. Водка (уже третья рюмка) застряла в его горле – зацепилась за шершавины табачного дыма, за каждую частицу его языка, за каждый слог не произнесенных слов.

Так мироздание (персонифицируясь в своих корпускулах) – раскалывалось на маленьких божиков. Тогда и закуска (вялая – как медуза на берегу – яичница с салом) – развалилась на его вилке.

– Не пора ли? – тоненьким девичьим голоском вопросила смерть.

– Нет.

– Хорошо, – сказала смерть. – Ты хочешь дать ему, однажды-рождённому, второе рождение.

– Не хочу, но дам.

– А-а… Делай, что должно, и будь что будет?.

– Да.

– Всё равно: это – не твоё.

– Но и не твоё.

Смерть промолчала.

Стас, меж тем, да-вил-ся (в своей человеческой гамме); но – не слышал, как с ним решали и решили; был он (сейчас) – словно янтарная виноградина под ступнёй нежной девицы-красавицы.

Горло его – сжалось. Желчь (подступив изнутри) – коснулась губ; тех самых губ – на которых кипела (о Дионис!) теплая водка; и ничего, кроме водки!

О грехе, о страхе или о «свободе» (ещё одном имени смерти) – что он мог о них понимать, «тогдашний» и тем более – онемевший? Что свобода – в том, что не быть собой? Что в самоотречении(а во власти и страсти) лежит нечто великое?

Девчушка-путана (спутница Золотозубого) – могла бы ему дать это понять; более того – он и сам напрашивался; но – к чему это понимание его приведёт? Разумеется, к «Атлантиде» (не скоро, но – неизбежно).

Сие даже и во сне еще не могло явиться ему (сей-час), и он не задохнулся (перспективой): он про-до-лжил давиться; но – ему тотчас пришли на помощь.

Чья-то железная рука уверенно ударила его по спине, причём – очень вовремя и в меру сильно; причём – (даже) не смертельно. Стас был вынужден пригнуться к столу – совсем немного; но – стол показался ему непоправимо неприятным.

Несколько капель водки (которые он сам и расплескал), клякса яичницы на скатерти, крошки хлеба; но – именно здесь застрявший глоток провалился в желудок! Он (глоток) – царапал горло (словно ржавый каштан), и всё же – Стас уже уцепился губами за воздух.

Неизвестная рука ещё раз (не менее вовремя) ударила его. Стас – начал дышать; уже через миг (похвальная реакция) он стал оглядываться на своего негаданного спасителя и благодарить его.

Ещё и не отдышавшись – он увидел: прямо перед ним (точнее – прямо позади него) стоял мужчина на вид лет тридцати, очень спокойный и высокий.

Каких-либо выражений на лице спасителя – не угадывалось (вообще ничего не предугадывалось – оно ещё как бы не тосковало о форме); но (вместе с тем) – черты его лица (совсем как у известного горлана-главаря Маяковского) были правильны и грубоваты, хотя и не до окаменелости.

– Это я так выгляжу? – спросил «здешний» Цыбин у смерти.

– Да, – ответила смерть.

– У меня совсем другое об-личие.

– Это в своём Санкт-Ленинграде ты облекаешься в другую личину. Там ты – душегуб по уму, словоохотливый Раскольников. Здесь ты – умный, сильный и молчаливый злодей. Я бы даже сказала, что (здесь и сейчас) ты почти одушевлен и волшебен, благодаря своей (здесь и сейчас) вечной женщине.

– А-а! – сказал Спиныч… И поправил челюсть… А-а!

То есть он, сказавши а и б, ничего не сказал об омеге; но – всё это было сказано очень прямо.

Меж тем Стас – преодолел свою давку в груди. Не без чужой помощи, вестимо. Хотя он и полагал, что сейчас в его груди словно бы (корпускулярные) толпы за-толпятся. Ведь казалось – туда более никто не протолкнётся.

Он и знать не знал, что и толпы, и реальности ему ещё только при-снятся.

Незваный (Стасом) помощник – оказывался, наверное, даже красив; причём – той красотой, что иным бывает дарована (но – оказывается бесполезна): сила, переполнявшая этого человека, к его красоте не относилась никак.

Ибо – душа его была питаема совсем иною пищей; в движениях же (и в готовности что-либо отдать даром) – он был скуп! Он – заглянул Стасу в глаза и улыбнулся, блеснув золотом (Стасу их фальшь была неведома) челюстей: словно бы волшебная щука плеснула хвостом.

Сразу стало нестерпимо душно (и ещё один раз ударило сердце).

– Ну как? – безразлично спросил незваный помощник.

Стас сделал над собой серьезное усилие и сумел не отвести глаз, а потом даже произнести, мелко кивнув и почти при этом надломив одеревеневшую шею:

– Спасибо. Уже все нормально.

– Да? – удивился незваный помощник.

– Да.

Стас решил настоять на своей непоколебимости. Неосознанно, но – очень несвоевременно (или очень во-время – это всё равно).

Мужчина в ответ лишь улыбнулся одними губами и (о Стасе уже забывая) сказал ему:

– Вот и ладно. Ты больше не пей здесь, хорошо? – и тотчас отвернулся и, не дожидаясь ответа, ушел к своему столику и сидевшей за столиком компании – оставив Стаса, как оставляют лежачий камень, под который не подтекут перемены!

Немногие имеют возможность быть независимыми: это преимущество сильных! А если ты мнишь себя независимым от любых принуждений (воспитание, вера, гордыня), хотя (не смотря на мнение) – ты не из Перворожденных (явившихся за-до-лго до принуждений), а если ты независим – сугубо движением незрелой души, то – ты до дерзости смел!

То есть (попросту) – глуп, ибо – ты безрассуден и от рассудка свободен; но – есть ли во всем этом благо тебе? Что означает – кто поможет тебе, когда ты беспомощен и независим? Никто не поможет.

Лишь (не принадлежащее тебе) Первородство – может (если восхочет) помочь; разве что: помощь Первородства – только лишь в предъявлении невообразимой меры: сможешь ли быть вровень тому, что изначально – экзи’станс экзи’станса, чистота чистоты и душа души, и знать не знает ни добра и зла, ни смерти?

– Это вряд ли, – сказала смерть.

Смерть – вот только что стояла (вместе с Золотозубым, разве что – незримо) за спиной Стаса; но – скоро ей предстоит посмотреть Стасу в лицо!

Она спросила у Золотозубого («здешнего» Цыбина):

– Ты видишь, каким ты ему видишься?

– Ничего интересного он не видит.

Смерть усмехнулась:

– Пока ничего. Дальше будет дальше.

Он сказал – на это (и все они, ученики Лилит – сказали бы на это):

– Ты, смерть, всегда пустословишь.

Но – она тоже умела играть словами и людьми:

– Ты ошибаешься, я всегда пусто-славлю. Кстати, твоя Единственная Женщина – тоже пусто-словит (и все женщины – тоже).

Будь Золотозубый – Пентавером (отцеубийцей в теле поэта, к которому прибавлена энергия ци серийного душегуба), он бы обязательно подумал об Ариадне; впрочем, попутчику Лилит – не след думать об оче-видном: