Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 57)

«Если вы смотрите на свою жизнь линейно, как на отрезок времени, то действительно поздно что-то менять. Если же вы научитесь больше присутствовать в «сейчас», большая часть таких мыслей просто отпадает. Вы понимаете, что способны сознательно выбирать и делать то, что хочется. Сейчас…» (Пабло Пикассо)…

Она (моя геологиня) – всё это видела: не то, что есть, а то, что обязано быть. Серебро Господа моего. Струны миропорядка.

«Странно, как тяжело увидеть, насколько убеждения контролируют результат ваших действий, и что вы привыкли смотреть на свой мир лишь с одной перспективы.» (опять Пабло Пикассо)

Она, эта невысокая черноволосая и некрасивая женщина (прямо-таки знаменитая эрмитажная «любительница абсента») – видела: он (вожделенный ею ангел) – пронизан волшебными, изначально данными ему (непонятно и несказанно, почему – ему) струнами серебра.

Наконец-то мы видим её: невысокой и черноволосой. Но сама она – видела и другое: что сам он (слепец) – этих струн не видит. Ему люто мешает его невежество. Она могла бы сразу сказать ему:

«Ты не понял всего. Будь счастлив с кем хочешь. Не могу же я требовать у твоего сердца больше, чем оно может мне дать…»

Она могла бы, но (опять и опять) – не стала: всё равно он не оценил бы мгновенной прелести этих слов Достоевского из «Униженных и оскорблённых». Он даже не счёл бы их самих ни униженными, ни оскорблёнными.

И был бы прав – хотя бы потому, что не представлял всей чудовищной несообразности своего образования.

Но его правота его не оправдывала.

Не оправдает она (его потенциальная правота) – ещё и той взаимной и подлой глупости, которую они совершит вскоре.

Впрочем, разумеется – есть своя правда и в другом (например – в их взаимных ожиданиях): «Человек должен максимально раскрыть свои способности. талантливый огранщик алмазов, превратившись в пекаря, пусть и занимается достойным и полезным делом, но занятие это для него – грех!» (А-йом ойм).

Это (тоже) – правда. Человек приходит в мир – не для того, чтобы сделать счастливым другого человека; что бы там не говорили вам: «не надо любить человечество – полюби соседа»; человек приходит – не для того (хотя и может вполне достойно положить свою жизнь ради другого человека).

А (всё-таки) – для чего приходит в мир человек? Не знаю. Или говорю, что не знаю. Ибо мысль изреченная известна лживостью.

Все эти мгновенные прелести происходящего – делающие мгновение почти вечным, невозможны без своих сносок на полях: отсюда и непрерывные цитаты, комментарии былых гениев к нынешним и будущим комментариям нынешних и будущих гениев.

И вот что я (нынешний я) – мог бы сказать для моей милой геологини: не оправдывай своей гордыни и своей похоти – своим же стремлением к высокому предназначению. Предназначение (по достижении) – не исправит уже совершённого: у Бога нет прошлого и будущего, всё и всегда – настоящее.

Но я буду куртуазен, имея дело с женщиной. Особенно с той женщиной, которая (вне своих реальных возможностей: в вещах) – дала мне столь многое в вещем. Пусть даже сумею понять эту данность – многожды позже: лишь перекинувшись в Николая Перельмана.

Потому я прибегаю к эзопову языку:

«А Эзоп обращается к хозяйке.

– Женщина, – говорит он, – вот что тебе нужно сделать: когда твой муж куда-нибудь уйдет, купи ты себе раба – молоденького, хорошенького, послушного, глаза ясные, кудри золотистые.

– Зачем? – спрашивает жена Ксанфа.

– А затем, – говорит Эзоп, – чтобы красавчик этот и в баню за тобой ходил, чтобы красавчик этот и одежду от тебя принимал, чтобы красавчик этот после бани и одевал тебя, и сандалии тебе на корточках шнуровал, и заигрывал бы с тобой, и в глаза бы заглядывал тебе, словно ты ему по сердцу, словно и ты с ним куплена; а ты бы ему улыбалась, а ты бы на него стала зариться, а ты бы его кликнула в спальню – растирать тебе ножки, а там и затомилась бы, а там и приобняла бы его, а там и поцеловала бы, а там и до всего бы дошла в своем бесстыдстве мерзостном; а философ пусть себе остается опозоренный и осмеянный. О славный Еврипид, золотые были твои уста, сказавшие:

Ужасен гнев валов средь моря пенного, Ужасен натиск рек и буйство пламени, Ужасна бедность, много в мире ужасов, Но нет ужасней зла, чем злая женщина.

(здесь я – который уже нынешний я – улыбаюсь)

Говорит Ксанф:

Неужели это ты, жена философа, умная женщина, хочешь, чтобы тебе прислуживали только хорошенькие рабы, и не понимаешь, какие сплетни и какой позор навлекаешь ты на мужа? Нет, вижу я, просто ты шлюха и потому только не даешь себе воли, что еще не знаешь, на что способен твой новый раб.

Говорит жена Ксанфа:

– Откуда такая напасть?

А Ксанф ей:

– Он и сейчас славно говорит, но ты смотри, милая, не попадайся ему на глаза, когда будешь мочиться или испоражниваться: вот тогда-то он станет настоящим Демосфеном

– Клянусь Музами, – говорит жена Ксанфа, – этот человечек, по-моему, хоть и страшен, да умен. Что ж, я готова помириться с ним.

– Ну, Эзоп, – говорит Ксанф, – хозяйка с тобой мирится.

– Видишь, хозяин, – говорит Эзоп, – поразить и укротить женщину – это надо уметь!

– Ах ты, разбойник! – говорит Ксанф.»

Она (моя геологиня) словно бы услышала эту мою нынешнюю «эзоповщину». Она улыбнулась и словно бы сказала:

– «Откладывайте на завтра лишь то, что вы не хотите завершить до самой смерти.

Действие – основной ключ к успеху.» (опять Пабло Пикассо)

Здесь я бы трижды подумал – прежде чем банально и пошло решить, что моя геологиня (почти производное от греческий богини) всего лишь хочет вкусить плоти моего «падшего» ангела; но – сейчас я был «здесь» (в будущем) и уже знал – что это «тогда» (прошлое): в прошлом всё ещё только предстояло.

Поэтому я нынешний – единожды подумал другое: пусть завтрашний сам думает о завтрашнем, довольно сегодняшнему дню своей заботы.

Так что даже ежели и предстоял мезальянс между почти что уродливой (всего лишь пожилой) полу-богиней и чудовищно глупым (то есть, юным и почти прекрасным) ангелом – то и пусть: не буду вмешиваться.

Тем более, что меня там почти что уже и нет! Я уже не смогу не быть собой, который нынешний. Или – смогу? Коли будет в этом переможении-совокуплении (перемоге – всемирной и всемерной мечте свидомитов) смысл.

Смысл – был. Но меня (в этом смысле) – его не было. Так бывает.

Она сказала

– Завтра Новый год. Не хочешь отпраздновать его со мной?

Он не понял простой вещи: на самом деле праздновать ей было не с кем. Впрочем, ему – тоже, только он этого ещё не понимал. Он ещё и не начинал понимать неизбежность одиночества.

Старость, она же страсть. В старость возможно впасть. Старость, она же власть. Её можно украсть И укротить на года целые поколения. Старость приходит к гению. Старость приходит к святости. Я ли пройду вдоль пропасти, не заглянув в неё? Всё, что моё – моё. И не моё – моё брошенное жильё. Если мне свет не мил, Я свою жизнь прожил не до разрыва жил.

Он (ещё) не знал этой простой вещи. К тому же – ещё даже не начинал понимать о своём «ангельском чине», но – ему предстояло: он был пред-стоящий ангел.

То есть (кем бы он себе или другим не казался) – ещё не-сбывшимся или всё ещё будущим (у Бога, напомню – таких нет), был он именно что – не настоящий; именно поэтому оказался он таким – здесь и сейчас (в настоящем): падший.

Ничего особенного: всё мы таковы. Мы не те, кто мы есть: мы (странствуя в пространстве и времени) – почти никогда не встречаем настоящих себя: отсюда и одиночество.

Это очень тяжело (чувствовать такое), это почти невыносимо, но – именно это чувство (неизбежности одиночества) люди сразу же замечают в себе… И сразу же начинают это замечания на полях своей жизни ненавидеть.

Согласитесь, маргинала не любят – инстинктивно, то есть – животно. Я вот тоже не люблю – себя (когда я нахожусь ad marginem самого себя): я всё ещё человек, и ничто животное мне не чуждо.

– Хорошо, – сказал он. – Давай праздновать вместе.