Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 52)
«Эзоп стал одним из первых, кто понял что Мудрости никогда не бывает много. Его истории трактуют самые запутанные проблемы бытия. И судьба Эзопа подтверждает – мудрости мало что угрожает, разве что невежество.»
– Да, – сказал Перельман. – Мы можем немного изменить реальность, но не способны улучшить или ухудшить. Потому и убрать себя из происходящего (сделать мёртвым) – не можем: сие есть выше любых сил.
– Любовь, – сказал Эзоп (вместо того, чтобы сказать нет), впрочем, эта его любовь вполне могла означать всё тот же набор яблок, предложенных ему женой Ксанфа.
Но потом всё же рассказал ещё басню:
Свинья и собака бранились. Свинья поклялась Афродитою, что если собака не замолчит, она ей выбьет все зубы. Собака возразила, что свинья и тут неправа: ведь Афродита свинью ненавидит, да так, что не позволяет входить в свои храмы тем, кто отведал свиного мяса. Свинья в ответ: «Не из ненависти, а из любви ко мне она это делает, чтобы люди меня не убивали».
Так искусные риторы даже оскорбление, услышанное от противников, часто умеют обратить в похвалу.
А потом перешёл к ещё одной басне:
Свинья и собака спорили, у кого лучше дети. Собака сказала, что она рожает быстрее всех зверей на свете. Но свинья ответила: «Коли так, то не забудь, что рожаешь ты детенышей слепыми».
Басня показывает, что главное не в том, чтобы делать быстро, а в том, чтобы сделать до конца.
Вот так бесконечный перебор всё тех же яблок, всё тех же родов, всё тех же убийств обеспечивает наличие в этой одной-единственной (впрочем, для каждого – почти что своей) реальности:
Красивая женщина Полина смотрела (на них двоих) – и видела одного Николая Перельмана (не путать собственно с Перельманом, без nika), и именно этот Перельман сказал ей:
– Вы хотите о услышать о патриотизме Виктора Леонидовича?
– Уже не хочу, – сказала женщина. – Раньше надо было говорить. Когда вы выступали, и вас все слушали, тогда и надо было. Теперь поздно.
Тогда Николай Перельман стал версифицировать:
– А вот она, красота, перед тобой, – сказал Эзоп. – Красива, как жена Ксанфа. Но, в отличие от жены Ксанфа или даже свидомитой Роксоланы, совершенно тебе не доступная. Или ты рассчитываешь её (аки плодовитую Еву, рожающую весь род человеческий – в смерть) яблоками добра и зла пере-соблазнить?
– Эти плоды – не твоей культуры, – сказал Перельман.
– Ну и что? – ответил Эзоп.
Полина (даже не слыша их раз-говора, два-говора, три-говора и т. д.) не могла не вмешаться:
– Вы опоздали сказать своё слово. Слово о городе и мире. Вместо этого вы сказали гадость о женщине.
Перельман кивнул: женщина – это мир. Поэтому – я не хочу мира, и война никогда не кончится.
Прекрасная Полина подождала ответа, но Перельман (и Эдип, кстати, тоже) молчал, и она отошла к другим людям, быть может, более понимающим ситуацию места и времени.
– Почему ты говоришь с посторонними, когда можешь говорить со своими? – поинтересовался Эзоп.
– Не знаю.
– Каков Сократ, – намекая на известную максиму, сказал Эзоп.
И это было совсем не смешно.
– Я уже говорил с потусторонними: с Виктором Топоровым и с самим собой, который якобы погибал и распался на несколько ипостасей, и никто из нас (Виктор Леонидович в том числе) не понимал целого.
– Так не лучше ли тебе вернуться к началу? – спросил Эзоп.
И рассказал басню:
Гермес хотел узнать, насколько его почитают люди; и вот, приняв человеческий облик, явился он в мастерскую скульптора. Там он увидел статую Зевса и спросил: «Почем она?» Мастер ответил: «Драхма!» Засмеялся Гермес и спросил: «А Гера почем?» Тот ответил: «Еще дороже!» Тут заметил Гермес и собственную статую и подумал, что его-то, как вестника богов и подателя доходов, люди должны особенно ценить. И спросил он, показывая на Гермеса: «А этот почем?» Ответил мастер: «Да уж если купишь те две, то эту прибавлю тебе бесплатно».
Басня относится к человеку тщеславному, который рядом с другими ничего не стоит.
– Не много ли басен? – сказал Перельман. – Эта реальность и без них слишком многолика.
– Так вернись на войну, – сказал Эзоп. – Эта война – никогда не окончится. Зато – она настоящая. А здесь (Эзоп оглядел собрание в Борее) – одни телодвижения. Кто бы они ни были: правые и виноватые, слепые и зрячие – они повторяют сами себя; согласись: повторы одного и того же – не интересны.
– Ты прав, – сказал Перельман (который и сам всё это мог сказать). – Только басен больше не рассказывай.
– Ты сам – прекрасная басня.
И Перельман вернулся на войну. Причём (кто бы сомневался) – умница Эзоп за ним не последовал.
Сначала я подумал, что он сразу же вернётся на Украину: пообщаться с Роксоланой (не даром же, подобно Эзопу, её удоволил).
Но нет: Перельман (аутентичный: начало к началу) вернулся за письменный стол!
Перед ним был включенный монитор, на кухне квартиры (квартира была однокомнатной) сидела другая ипостась Перельмана, за все безвременье наших путешествий туда-сюда весьма и весьма захмелевшая…
– Много басен, – сказал я сам себе. – И эта реальность весьма многолика.
И вот тут-то я (как тот Гермес) заметил свою собственную статую (помянутого мной Перельмана, заворожённо уставившегося в монитор) и спросил сам себя:
– А этот почём?
И ответил ему мастер (ибо мастер скрыт в каждом из нас):
– Да уж если купишь те две, то эту прибавлю тебе бесплатно.
И тогда другая его ипостась, которой надоело сидеть на кухне и тупо напиваться, явилась в комнату и объявила прямо в его склоненный к монитору затылок:
– Ничегошеньки наши с тобой демон-страции не стоят. Хотелось тебе быть Трисмегистом, но – оказался ты всего лишь божиком торговли и сплетен. Даже приличной войны на Украине ты изобразить не сумел: т всё какие-то личные страдания, и никакого непосредственного опыта.
Перельман промолчал, причём – он упрямо (к самому себе) – не оборачивался.