Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 51)
– И вдруг прямиком в мои досужие размышления о предмете, коей мне практически неведом (под предметом – вещью едва одушевлённой – здесь понимается помянутая Гессен) вихрем врывается реплика Виктора Леонидовича: «Николай! Маша Гессен – поклонница женского порнографического кино»!
Разумеется, я всё понял и сказал:
– Я не знал. Спасибо.
Зал не-до-умённо слушал. Зал слушал не-по-имённо. Зал попросту – не понимал. Время тянулось попусту.
– Вот, собственно и всё: Виктор Леонидович умел формулировать реальность таким образом, что она становилась ясна, и никаких полутеней не оставалось…
Ибо реальность немного изменялась и становилась реальностью топорной.
реальностью преображающей и смыслы приоткрывающей:
Перельман не стал говорить еще одного анекдота, имевшего место быть на странице некоего Игоря Караулова (как раз тогда в просвещенном обществе муссировались нарушения прав сексменьшинств, и помянутый Караулов неоднократно на эту тему высказывался…
И вот здесь (на помянутой странице помянутого Караулова) Перельман – первый раз высказал аксиому:
– А в Греции геев не было.
Ответом было молчание.
Время спустя ситуация повторилась:
– А в Греции геев не было.
И опять ответом молчание.
Тогда (третье время спустя) Перельман продолжал настаивать:
– А в Греции геев не было.
И тогда кто-то из просвещенных женщин (читателей карауловской страницы) не выдержал:
– Уважаемый Николай! В Греции геи были.
Перельман (с удовольствием) – промолчал. Просвещенной женщине ответил совсем другой человек:
– Он имеет в виду, что в Греции все были геи, и не было нужды в таком понятии.
– А-а…
– Здесь мне вспомнилась моя басня… – сказал Эзоп
Впрочем, он почти тотчас себя перебил:
– Точнее, мне вспомнились две басни.
Он имел в виду, что по моему (автора) разумению, Перельман (мой почти что вымышленный герой) должен был сказать о патриотизме усопшего, тем самым продолжив дискурс с Максимом Карловичем Канторм (да, я и об этом знаю).
– О чём эти басни? – сказал Перельман.
И Эзоп рассказал.
Ослы, измученные постоянными страданиями и невзгодами, отправили к Зевсу послов и просили у него избавления от трудов. Зевс, желая дать им понять, что это дело невозможное, сказал: тогда наступит перемена в их горькой судьбе, когда им удастся напрудить целую реку. А ослы подумали, что он и вправду это обещает; и вот до сих пор, где помочится один осел, туда сбегаются прудить и другие.
Басня показывает: кому что суждено, того не изменить.
Николай Перельман улыбнулся. Эзоп улыбнулся. Мироздание тоже улыбнулось. Реальности совместились. Прошлое могло бы стать будущим. но…
Но (замечу, что после речи Перельмана как-то одномоментно прошло очень много времени, и выступления завершились, и начался какой-никакой фуршет) – из облачка «фуршетирующих» вдруг выступила одна отдельная женщина (красивая, к слову сказать) и тоже подошла к Эзопу…
Сама она думала, что подошла к Перельману…
Она, разумеется, подошла ко всему сразу: версификации мира продолжились…
Впрочем, она продолжала думать…
– Странное дело, Николай, – сказала красивая женщина (не видевшая Эзопа). – Вы совсем ничего не сказали о патриотизме Виктора Леонидовича (ей тут же подумалось, что и другие «выступающие из облачка» ничего о патриотизме не сказали, но сие – тревожное – замечание она легко отмела), а сейчас (предположим, она имела в виду события на Украине и особенную – типично европеоидную и для меня нелепую – по этим событиям позицию Кантора Максима Карловича) это было бы весьма ко времени.
– Я сказал это всё самому Топорову и в присутствии Кантора.
Красивая женщина (имя её Полина – казалось, ничуть не созвучное Роксолане и Хельге) удивилась:
– Виктор Леонидович уже около года, как ушёл от нас, а с нынешним Максимом Кантором сложно говорить о патриотизме.
Перельман ответил банальностью:
– У Бога нет мёртвых, а с Кантором я говорил в виртуале: речь шла о частичности человеческих истин, то есть о «личной родине» человека, выделившего себя из человечности простым «я хочу быть таким» и «не хочу быть другим».
Эзоп (которого Полина не видела) проворчал:
– Всего-навсего: «хочу быть» и «не хочу не быть». Стоило ли из-за этого огород городить?
Перельман – «испугался». Хотя, конечно же, Перельман – не умеет пугаться, не его это, но несколько обеспокоиться – вполне. Поэтому – Перельман попросил:
– Не надо бы нам (сей-час) – демон-стрировать ей какую-нибудь басню, составляя её только лишь из присутствующих здесь и людей и со-бытий.
Не правда ли, само слово «со-бытие» погружает нас в со-блюдение бытия? И ни в коем случае не в доводящие до свального греха со-блудение или со-блуждание.
– Отчего?
– Они люди, а не животные.
Перельман – попросил. А мог бы этого и не делать. Зачем же басню – рассказывать, если она и так происходит – в реале?
А и не надо басню рассказывать: она сама происходит. Переступая богами, как переступают ногами. Но именно я (если придётся) – из само-любия и для слепых и глухих
С этим трудно было не согласиться…
Но Перельман – не согласился.
– Так что бы вы могли сказать о патриотизме Виктора Леонидовича? – настаивала Полина (настаивала она только здесь, в реальности Перельмана; в настоящей реальности она была прекраснодушна и нынешнему Перельману – демон-стратору реальностей – бесполезна).
Эзопа она уверенно не видела.
– Хорошо, – сказал Перельман, только-только перенесенный из застенков украинских свидомитов.
– Нет, погодите, – воскликнул Эзоп. – Сначала басня. Или, может, рассказать ей про десять яблок, которые просила у меня жена Ксанфа?
Полина (по прежнему) – не видела Эзопа. Впрочем, настоящих пространства и времени она тоже не видела, поэтому все эти разговоры (впадины и загогулины реальности) ничуть её не тревожили, для неё всё стояло на месте.
– Нет, – сказал Перельман.
– Да, – сказал Эзоп.
И рассказал-таки басню:
Обезьяны, говорят, рождают двух детенышей, и одного из них любят и бережно выхаживают, а другого ненавидят и не заботятся о нем. Но некий божественный рок устраивает так, что детеныш, которого холят, погибает, а который неухожен, остается жив.
Басня показывает, что всякой заботы сильнее рок.
– Да, – сказал Перельман. – А не пора ли заканчивать со всеми этими виртуальностями и оставить всего лишь один мир. Мир, который окончателен.
– Нет, – сказал Эзоп. И рассказал ещё одну (то есть –