Николай Берг – Мы из Кронштадта. Том 3. (страница 3)

Глава 2. Команда лекаря. Хлопоты десантирования и опять про каролингов

Оно хоть и не так гадко вышло, как у шведов, которые через пару лет с момента основания Петербурга собрались этот городишко снести. Ровно так же, как русские снесли их Нотебург. Собрали шведы флот. Артиллерию и пехоту загрузили. Для спокойных действий и ликвидации Петропавловской крепости и городишка при ней требовалось снести сначала недостроенный форт на Кроншлоте – том самом острове, где сейчас стоит Кронштадт, Корона-город. Дойти до форта мешала выставленная на самой западной косе батарея Толбухина, да еще то, что буйки и вехи на фарватерах злые русские коварно переставили, так что приходилось идти с опаской и перемерять глубины.

Вот и отправились 24 вымпела с десантом вынести батарею и по сухопутью спокойно взять форт – с суши он был укреплен недостаточно. Разведку не провели толком: посчитали, что и так справятся с дикими варварами легко. Даже то, что ночью там, на косе, в кустарнике окопалась пара полков пехоты, не заметили. Начали свеи помпезно: адмиральский корабль гордо пошел ближе к берегу, чтоб снести укрепления одним мощным залпом. Вместо этого пять орудий из пятнадцати Толбухинских влепили ядра аккурат в ватерлинию здоровенной мишени. В трюм флагмана бодро пошла через дыры вода, экипаж засуетился, перетаскивая орудия, меняя центровку корабля «для наклонения оного на штюр-борт», чтобы задрать битые места повыше уровня моря.

Крен помешал шведским артиллеристам бить как следует: слишком близко подошли, да и постоянно влетавшие в корабль ядра не споспешествовали, а другим кораблям туша флагмана загораживала цели.

«Неприятель начал всею своею силою, из верхних и нижних пушек, с обеих сторон с кораблей против острова стрелять, на что наши, как добрые солдаты, им ничем должны не остались» – доложили потом Петру участники боя.

Не преуспев, побитый флагман отвалил прочь, вместо него в дело вступили бомбардирские суда, но из-за меткости береговой батареи держались они в отдалении и потому их огонь хоть и был частым, но весьма неточным. Даже пехота, которой командиры велели лечь – и та серьезных потерь не понесла, благо шведы садили бомбы в белый свет, как в копеечку.

Наконец, шведы выложили главный козырь: пошел десант на многочисленных шлюпках и маленьких судах. Под интенсивным огнем с берега пушек и вставшей на ноги пехоты (из-за боязни поразить своих шведы огонь с кораблей прекратили) десантники бодро высаживались на отмели и, стоя по колено в воде, умело строились под командой опытных офицеров и унтеров.

В безукоризненном боевом порядке формации шведов стремительно двинулись к берегу по отмели. Идти было легко: становилось все мельче и мельче. Обученность и превосходство в силах должны были принести успех – в этом шведы нимало не сомневались. Страшная мощь обстрелянного умелого войска, единого в действиях как отлаженный механизм, должна была снести русские войска, которые хоть и находились в наскоро устроенных укреплениях, но под Нарвой было разгромлено куда большее войско варваров и куда лучше укрепленное – это все участники помнили.

Совершенно неожиданно передние шеренги шведов провалились с головой в воду, а на них, не успев остановиться, валились следующие – офицеры и унтера не успели отдать команду «стой»: кто сам угодил в воду первым, кто растерялся. Шведская пехота в бою была отличным механизмом, и без приказа командира пехотинец не имел права что-либо делать самостийно. Все дальнейшее выглядело как погружение точнейшего хронометра в стакан с пивом – неотвратимо и губительно десант оказался в глубокой промоине, которую прихотью течений ехидного Финского залива пробило в отмели у самого берега. Задние шеренги не успели ничего понять, да и команд не было, и по инерции, словно поезд на обвалившемся мосту, задние разделили судьбу передних. Все вместе с оружием оказались на глубине до двух метров, мушкеты и пистолеты «хлебнули воды», порох промок, одежда вмиг набухла и стала пудовой. Многие, особенно те, кто не бросили оружия в этой дурацкой промоине, захлебнулись тут же в образовавшейся куче малой. Остальных приняли на картечь батарейцы Толбухина, и тут же пехотинцы взяли вылезающих на берег ошеломленных шведов в штыки. Разгром был моментальный, нелепый и полный.

Доблестных – тех, кто вылез на русский берег – перебили, закололи штыками. Растерявшимся – тем, кто побежал назад, к шлюпкам – стреляли в спины. Да и разозленный адмирал шведской эскадры, получивший поутру неприятное ранение в ходе артиллерийской перестрелки, велел расстреливать трусов. Под перекрестным огнем первые добежавшие до шлюпок рванули, не дожидаясь раненых и отставших. Остальные попали в плен или утонули, пытаясь добраться вплавь до кораблей. Противник, как изящно указано в донесении о бое, «пришел в полную конфузию».

Флот с позором отступил. Солдаты полков Гамонтова и Мякишина принялись собирать трофеи, считать убитых и вылавливать утонувших десантников.

Данные, как обычно, расходятся – в донесении царю Петру учтено: «Нашими солдатами выловлено из моря 330 шведов, побитых и потонувших; ныне еще достали 90 тел; взято в плен семь офицеров и до 60 рядовых».

По шведским источникам, у них убитых оказалось 400, раненых 170, в плену 7 офицеров и 28 рядовых. Потери русских были: 29 убитых и 51 раненый, считая и артиллеристов, и пехотинцев.

Адмирал Крюйс, донося государю Петру Первому о результатах боя, необычно для рапорта написал образно: «Можно верить, что из бывших на лодках побито более половины. Памятен этот день будет шведам. Я тебе, Великому Государю, истинно сказываю, что неприятель от нас до сего времени ни одной кошки или собаки, не то что человека не достал языком; а мы знаем всё, что у них делается. Взяты нами в плен три капитана; у одного 11 ран, у другого семь; четыре поручика и прапорщика. Сказывали, что во время двукратного боя на Толбухиной косе погибло да ранено до 1000 человек. Сам главнокомандующий свейский ранен. Среди трофей этого дня было 500 ружей, найденных на берегу и мели, которые были заряжены пулями, рассечёнными на четверо, и обвитыми конскими волосами, что значительно усиливало опасность раны».

Трофеи были очень кстати – среди гарнизона форта Кроншлота мушкетов не хватало половине солдат.

Петр Первый и его приближенные о таком шведском конфузе узнали с удовольствием немалым, только дивились: остров почти двести лет был шведским, а про ту промоину шведы и не знали, да и разведку когда провели, не удосужились ее до берега продлить… А промоины той сажени две шириной и глубиной сажень. Ну, вот такое водяное несуразие, прихоть течения.

Впрочем, сейчас у меня нет никакого желания потешаться над шведами – сам такой же, хоть и дешево отделался. Ну, относительно дешево. С мокрыми портками – неуютно. Вдвойне неуютно то, что я понятия не имею: дальше-то что делать?

Поглядываю искоса на напарника. Вообще-то в самом начале знакомства вызвал он у меня резчайшую антипатию: больно уж выглядел этаким пендрючистым аристократом на ровном месте. Но теперь моя антипатия несколько усохла и выветрилась. Ну, не так, чтобы очень, просто сильное глухое раздражение стало чуток послабее. Немного стыдно себе признаться в том, что когда к нам приехали минометчики, мне этот безногий уже стал даже почти симпатичен.

До того момента, как он, не моргнув глазом, отправился перехватывать дорогу героической засадой.

Потянув и меня заодно.

У меня весь опыт устройства засады – только когда во время прохождения сборов в институте на военной кафедре приказали мне для оживления скучного марша устроить засаду на колонну разморенных студентов. Взял я отделение, прихватили мы холостых патронов и отправились по возможности незаметно, срезая изгиб дороги. Тут и оказалось, что устроить засаду – не просто.

Сборы проходили под Мурманском, а там сопки сплошные, заросшие чахлой, мелкорослой, но густой растительностью. Вот и устраивай засаду. С одной стороны распаханные поля, и если мы устроимся в придорожной канаве, то отойти никак не сможем – чистое самоубийство. А если на сопке, то либо ни черта не видим дорогу, либо сидим на склоне за камешками, и нас, опять же, увидят в момент… Время поджимало, сели мы на склоне, ничего лучшего не придумав, и обстреляли второй взвод, впереди которого переваливался замкомвзвода–2 Андрюха Зайцев. Взвод радостно заорал, обрадовавшись хоть какому-то развлечению и попер на нас, разворачиваясь в цепь.

– Пиф-паф, ты убит! – грозно заявил добежавший до нас Зайцев. Ствол его калаша дымился – на радостях замок–2 выпустил все холостые, что у него были. Рядом радостно вопили его подчиненные.

– Сам ты пиф-паф! Причем трижды! – гордо ответил я, вставая. И нас всех офицеры погнали на дорогу, продолжать марш. Н, в общем, радости у меня после этого не возникло – хреновая вышла засада. Положили бы нас там, будь оно все на самом деле. Тем более, третий взвод ловко выкатился нам в бок и тыл, да. Потому не шибко я мнил себя стратегом. А что за полководец этот калека – мне тоже не известно, во всяком случае, с моей колокольни лезть вдвоем черт знает куда – глупость, и все. Ну, я-то ладно – мне еще и оттого стыдно стало, что в общем я не блеснул, да и праздновать труса при том, что безногий калека берется выполнять задачу, а я…