Николай Бажов-Абрамов – Валя-Валентина (страница 3)

– Что делать та, доченька? Теленка нам не продать. Сына жена не разрешит. Да и скоро она отелится. Молоко детям надо. А лошадь, тем более. Никто мне не разрешит его продать. Сама посуди. Сын на нем подрабатывает. Благодаря лошади в доме хлеб есть. Продадим, совсем по миру пойдем. Не знаю, не знаю. Что я скажу Оксане? Надо дождаться её. Придет с дойки, поговорю с нею. А пока иди в баню. Там еще воды много. Умойся, подмойся. От тебя менструацией разит. Слава бога у меня эти циклы кончились. Намаялась я этих тряпок совать, выстирывать их потом. Кончились мои беды. А ты молодая. Не сиди, иди!!! Поменяй тряпицу. Вот я тебе белье дам. В магазине белую простынку купила. Иди!!! А я уж с внуком посижу. Покормлю, как только он проснется. Да не забудь, после тряпицу свою застирать. Холодной водою стирай. И с мылом хозяйственным. Два куска там, в предбаннике, на потолке, в углу, справа. Нашаришь рукою. Найдешь, не первый раз…

Хватило у нее усилие себя еще сдержать, чтобы при дочери не расплакаться. Как только дочь её прикрыла за собою дверь, шаги её, шаркающие по полу, удалились, утихли её шаги, Ольга Васильевна, охнула, бросилась на кровать, разрыдалась, бросая в тесное пространства свое проклятие. Прошло почти пятьдесят три года, а что она видела в своей жизни? Нечего ей даже вспоминать. А старалась. Родила этих детей от разных мужиков. И ни у одного нормальной жизни нет. Даже замуж и жениться человечески не смогли. Живут, как они говорят, в гражданском браке. Да что она судит детей?! Сама она, далеко ли стоит от них? Всю жизнь чего-то искала, гонялась за красивой жизнью, которую в кино только показывают. Кто тут виноват? Жизнь, или она сама таким родилась, с наследственным изъяном? Отец у нее еще жив был, сыну старшему справил своими руками дом, при советах еще, отделил, а ей, сказал только: обожди! Успеешь. Ты, баба. Замуж, вот, выйдешь, муж тебя обеспечить. Выпроводил после седьмого класса (тогда семилетка только была в деревне), в город Иваново. Там она, помыкалась чуть на стройке, вернулась обратно в деревню. А отец её, вскоре переехал к сыну. Второй комнаты в доме тогда еще не было. Это сын уж, который год мучается, никак достроить не может. То у него денег нет на потолок досок купить, то, вот, кирпича нет, поднять там русскую печку. А жить в этой комнате пятерым, каково? Теперь еще, думать надо, где поставить для дочери кровать? А эти молодые, любить ночами хотят, а все слышно. Неудобно даже. Молча вставала тенью, уходила на улицу, пока они любовью возились. Теперь, вот, дочь. Сын, нет да нет, иной раз шипит.

– Мать! Вешаться мне что ли? Я ведь с женою хочу жить? Как же так? Все слышно. Скоро сбежит жена от меня?

– Ты бы доделал вторую комнату? – говорила она тогда в сердцах, тоже крича на сына. – Она «ООО», сам говоришь, заработок деньгами теперь стали получать. Поговори, может этот «ООО» тебе выделит материала?

Видимо, зря сказала. Он тут же накричал на нее.

– Мама! Ты знаешь, чем ей потом расплачиваться? Ты думала, я ничего не ведаю? Знаю. Просто эту обиду далеко загнал в грудь, из-за детей. Блядствовать она больше не будет. А лошадь я продам. Не могу глядеть на него. Каким багажом он нам достался. Стыдно же, мама! Мужик я, или, не мужик.

Да, она была поражена. Ведь она была уверена, тайну эту они с Оксаной, договорились хранить вечно, чтобы он о её измене никогда в жизни не узнал. А он, каким-то путем все же докопался до этой истины, или кто-то специально ему помог, шепнул в ушко. Как это часто происходит в деревне. Он, хоть, и молчун, но иной раз такое услышишь от него – не знаешь, куда бежать от его выкриков. Умом, он, конечно, был не велик.

– Ладно, – говорит она ему, чуть, остывая. – Я поговорю с Оксаной. Даст согласие – продадим лошадь. Тем более, в доме позарез деньги нужны.

      ***

А Валентина в это время, сидела на лавке в бане, и при керосиновом свете лампы, стирала в тазу кровавую тряпочку – прокладку. Горько и обидно это было ей осознавать, но ведь она этих готовых прокладок не могла купить. Денег не было. И когда это у нее в тринадцать пошли, мама ей сунула из старой простынки кусок ткани, сказала, чтобы положила её в то место, откуда вытекает кровь.

– Бояться, доченька, этого не надо, – объяснила она ей. – Становишься женщиной. Так нам женщинам природой заложено. Болезненно, конечно, скоро привыкнешь.

А потом эта трагедия, когда крестный, застав её одной в бане, страшно, больно, изнасиловал её. Как она тогда не сошла сума? Матери пожаловаться нельзя, убьет, если узнает, а этот еще уходя, с угрозой пригрозил.

– Скажешь маме, удавлю.

Случай это её потрясло до глубины души. Теперь она боялась всего. Даже шороха. Перестала ходить в баню одна. Чтобы забыться от этого кошмара, Валентина стала учиться усердно. Только четвертки и пятерки получала. А что ей не учиться было. В её классе было всего пятеро учеников. Филонить не приходилось. Учителя успевали за урок всех вызвать к классной доске. Поэтому, когда она девять классов окончила, мама её отправила учиться в этот техникум на агронома. Теперь ей волей-неволей придется, добиться разрешения от мамы, чтобы она летом отпустила её в областной город, учиться на артиста. А петь, судя учителя пения, она умела. Но ей, все же, страшно чуть. А если, в городе в том, не понравится кому-то ее пение, что тогда она будет делать? Денег ведь, если она не поступит, обратно на дорогу у нее не будет. Да и жить ей где-то надо. Узнавала, куда она стремилась: в училище этом, общежитие было, но получит ли она там место? Не одна ведь она такая сегодня. Малообеспеченная. Богатых родственников у нее нет. Нет, пока лучше ей успокоится, зачем раньше времени беспокоить себя. Может, ей, а и правда, повезет? Мир ведь не без добрых людей. Так говорят старые люди в деревне. Встретит на её пути какой-то человек, глядишь, поможет ей на первое время. А бояться будет, лучше вообще тогда не думать о городе.

Как раз на этом её размышлении, дверь бани постучала, Ольга Васильевна. Сначала она дернула, привычно дверь на себя. Но дверь была почему-то заперта на крючок. Потому она и крикнула дочери, чтобы она ей открыла дверь.

– Открывай, доченька дверь. Это – мама. Ты что там заперлась? Боишься, кто-то чужой забредет к тебе? Оно может и так. А хороша ты у меня все же. Ноги, какие налитые у тебя. Что и говорить. Красивая ты у меня. Эх! Мужика бы тебе хорошего. Как сыр в масле купалась. Суждено ли это тебе? Ну, ладно. Застирала прокладку? Висит? Ну и пусть сохнет. Я прихватила еще тряпицу. Подложи эту, а твою, когда подсохнет, поменяешь в следующем разе. Больно? Морщишься. Ты уже способная рожать. Помни это. Какая ты у меня. Влюбиться можно. Ладно, ладно. Это я так. Не смущайся. Помылась, тогда одевайся. Скоро сына жена вернется с дойки. Поговорим, посидим. Может, к чему и придем согласию.

***

Вот и настал день. Валентина этого дня ждала, как смерть, с самого начала весны. Хотя она в областном городе никогда не была, от других, которые жили там, вызнала много такого: где, что стоит, и где и в каком районе расположена здание, в котором она мечтала связать свою молодую жизнь.

Продать лошадь, Оксану, добили, уговорили. Нелегко, было, в начале. Пришлось Валиной маме пойти и на ухищрение, напомнить Оксане, если она взбрызнется продажей лошади, то, скажет сыну, как она с этим кобелем «ООО» …

– Мама! – Оксана хотела её образумить. – Ты ж обещала молчать?

– Обещала. А сейчас я Оксана, передумала. Деньги позарез, сама знаешь, нужны. И вам и моей дочери. Потерпим. Корова скоро отелится. Бычка, или, теленка, после продадим, когда подрастет. Надо, Оксана. Надо продать эту лошадь. И забыть о его существовании. Выручка эта нам, точно, даст нам немного передышки.

Все это было странно. Ольгу Васильевну, действительно, понять было тяжело. Казалось бы, она говорила, как нормальные люди, но наблюдая за нею, совсем виделось – другой, ушедший от реальности человек.

«Ну и что, – говорила она, оправдывая себя. – Умнее попозже будет».

А в голову ей не приходило, что эта подло по отношению к невестке. Видимо, на первом месте стояла все же судьба её дочери, которую она, защищала, как умела.

А Вале, что? Она получила из этой сделки еще и выгоду.

Оделась, да еще на дорогу дала мама ей пятьсот рублей. Скрыв этого даже от Оксаны, и сына. Конечно, и пенсию за Михея отца, Вале удалось отстоять.

Теперь, надо было документы забрать из техникума, но тут Валентина была тверда.

– Мама,– сказала она ей. – Я не могу с тобою поехать. Мне стыдно. Попробуй, может, уговоришь этого директора техникума, чтобы он дал мне справку, что я первый курс отучила.

А ведь получилось, как она хотела.

– Ладно. Я все понимаю,– сказал ей директор техникума. – Не буду я ломать судьбу вашей дочери. Напишу справочку, что первый курс она окончила. А если, она там, в городе поступит, как вы говорите, любит она петь, напишу соответственную бумагу, как перевод её туда.

Но пятьсот рублей, он, все же, от нее взял. Она дала, а он – взял.

Обратно, Ольга Васильевна бежала к дочери через лес чуть не бегом. Хотя было ей и страшно одной по лесной дороге. На каждом шаге мерещилось ей, что вот-вот из-за куста выбежит лесной бандит, и именно, с длинным ножом, бросится на нее.