Николай Бажов-Абрамов – Валя-Валентина (страница 2)
Однажды дочь ей в слезах даже бросила в лицо, что бросит она этот техникум, если ей не купят сапожки.
– Я, мама, как последняя нищенка здесь. Все смеются. Двадцать первый век на улице, мама!
Что она ей в ответ могла сказать? Тык, мык, и все. Пенсия у нее еще не скоро. Работу, которую она когда-то выполняла, молодняк весь после роспуска колхоза, отправили на мясокомбинат. Даже из области какую-то бумагу получили благодарственную, что район из-за сдачи молодняка на мясокомбинат, перевыполнил план.
А так, сидела дома с детьми. А как старшую дочь сына справили в школу, с малым дитем от нужды, стала ходить в монастырь, в общество: «Во славу боже».
Странное это было общество. Приходили сюда, и безработные мужики, и вышедшие из тюрьмы, эти несчастные люди. Все они трудились на тяжелых работах в монастыре. Одно только огорчало. За работу они деньги не получали. Их подкармливали, давали даже Х/Б – одежду. В их числе работали и женщины. Получали огородными продуктами, да еще подкармливали их, монастырской жидкой пищей. А в конце дня батюшка, после, разрешал этим женщинам брать в домой несколько пучков лука, морковки, отправлял домой.
В зиму в монастыре, не было работы. Ольга Васильевна в зиму сидела дома. А ближе к весне, у дочери начались каникулы.
Объявившись однажды в доме, с порога сразу огорошила.
– Мама, у нас каникулы. Дома поживу. Хорошо?
Какая же мать выгонит дочь на улицу. Обрадовалась, помогла дочери раздеться. Но её каникулы, почему-то растянулись потом на долгие недели. Она ведь ничего не понимала об этих каникулах. Просто поверила дочь. Спасибо соседке, надоумила её однажды, прокричав ей через плетень.
– Ольга! – позвала она ей. – Подойди ближе на минутку. Что-то, твоя дочь долго задержалась на каникулах? Спроси, спроси. Тут что-то не так. Спроси прямо. Так и этак. – В конце уже, жалобно причитала. – Ой!.. Тяжко – то стало жить. Ты еще «Во славу боже», все еще ходишь?
– Еще ведь рано, кума. Сыро еще на улице.
– Оно так. Рано еще. Снег еще не совсем растаял. Но корову вашу видела, с внуком все водите на пойму в каждое утро. Лошаденку вашу тоже видела, тоже тащите туда. Овсы бы ему. Таскает невеста с фермы в кармашках, поди?
– Стыдись, кума! – меняясь в лице, кричит ей, Ольга Васильевна, замахиваясь на нее кулаком. – Поймают, выгонят её тут же из доярки.
Бежать бы ей сейчас к дочери, но как убежишь, не попрощавшись. Обидеться еще соседка. После еще разнесет сплетню по деревне. Затем лучше на улицу не выходи.
– Ладно, кума, – отмахивается она от соседки рукою. – Спрошу у дочери. Обязательно спрошу…
И торопливо скрывается в сенях. Еще от волнения прислонясь спиною к стенке, осеняет себя крестом. В конце разрыдалась от тяжелых дум, от разговора соседкой.
Плохая она была. Многие в деревне говорили: «У нее нехорошие глаза. Сглазит еще».
Жила она одна в доме. Сын у нее был, жил в областном городе. Чем он занимался, никто толком не понимал. Наверное, бандитом был. Профессия такая тогда была повсеместно. Приезжал иногда на навороченной машине, напуская на себя непрозрачность, знакомым хвастался.
– Я в городе живу, как жир в масле.
А по матери, деревня же видела…
Недавно, вот. Ольга Васильевна, выкроив у дочери пенсию, выписала из монастырской пилорамы ненужного горбыля. Их все равно отправляли на опилку, или жгли, как ненужный хлам. Вот она уговорила батюшку, чтобы чуть выделили из этого материала на поправку предбанника. В телеге привез сын этого горбыля – сто рублей за них заплатил. Радовалась, когда вместе сыном разгружала из телеги этих горбылей, складывая их возле бани.
– Как только сойдет совсем снег, займемся с предбанником, – сказала она тогда сыну.
А то ведь стыдно ей было. Когда мылась в бане, стеснялась выбегать из бани в предбанник голой. И занавесить не чем было этих щелей.
«Теперь, сын подремонтирует» – говорила она, домашним, заранее радуясь.
Но не успели. Соседка ночью все горбыли перетащила на свой огород.
Милицию вызывать?
Соседка стояла на своем.
– Это поклеп! В суд я подам! Я знаю законы… сын, в случае поможет. У меня это давно лежат. И ни воровка я вовсе.
Харкнула от обиды на соседку, Ольга Васильевна, ушла от нее восвояси.
Теперь, вот, газа в дом надо проводить. Но нет денег. Хоть ты вешайся. Волком вой. Все равно денег не прибавится. Хотя в сельсовете, её чуть подбодрили, жалея. Но, а что толку от этих обещаний. Вон и Москва обещает, стыдно ему, что нация его сидит в провинциях в нищете.
– Ольга! – сказали ей там. – Скоро у тебя пенсия. Всего-то ждать каких-то два года. Потерпи как – нибудь. Будешь получать пенсию. Деньги появятся. Да и невеста сына поможет. Проведете тогда этого газа, уж точно.
В дом она вошла тихо. В углу, у окна, потчевала с внуком в обнимку её дочь, Валентина.
– Валь, ты спишь? – позвала она, сдерживая свое неспокойное дыхание.
– Что, мама, – сонно бормочет она, выпрастывая свою руку от объятия. – Который уже час, мама? На улице сыро? Тает снег?
– Тает, дочь. Тает. Вот, ноги подмочила пока по двору бегала. А ты сама как? Что-то у тебя каникулы растянулись, доченька? Не бросила ли ты случаем свой техникум, дочь?
В ожидании ответа, она обвела глазами свою жалкую убогую комнату, три, на четыре. Вокруг голых бревенчатых стен, железные кровати расставлены, голландка торчком стоит почти посреди комнаты. Не побелен. Все хотела побелить мелом, но все некогда. Да этот еще странный запах от подпола тянется. Спустится, с лампой керосиновой, пока помнила, но с дочерью надо сначала поговорить. Потом уж, точно, полезет в подпол, пошарит все углы там – кошка у нее недавно пропала. Нет, что она вытворяет? Нюни распустила. Плачет, что ли она?
– Ты чего, дочь? Приснилось тебе что? Плачешь.
– Мама. Я отца Михея во сне видела. Он мне молил, чтобы ты его не убивала обухом топора. Мама, скажи? Он после твоего удара заболел, помер?
Упоминание дочерью о её последнем мужике, заставило её уйти в стопор. Три мужа, или как она говорила в откровениях, приживалок у нее было. От старшей дочери, Архип, он теперь жил в районе, в Темников е, со своей новой семьей. Двое детей у него уже, и все нормальные, не пришибленные. Вроде, успокоился. Остепенился, не пьет. Водочные талончики, алкашам только сплавляет. Сам крестится всем, ни капельки, – говорит, – в рот не беру. Сбежал от нее. Ушел и не вернулся. Причину ухода его до сих пор она не знает. Вышла, или опять же, пустила жить этого сына отца. Обрюхатил он её, а на вторую зиму, где-то выпил деревенского самогона, кто – то из алкашей опоил, видимо его, замерз по дороге, почти у самого дома. Погоревала, и к лету, привела в дом этого Михея. Детей, родившихся до него, надо было кормить, одевать, а без мужика в доме, да еще в деревне сейчас – это караул ведь! Слава бога, тогда колхоз, еще не совсем был разграблен, еще работала. Получала, конечно, за работу мало, но хлеб в доме все равно всегда на столе был. Да и молоко детям правление колхоза, иногда ей отпускал. Но и с его приходом, жизнь в доме, лучше не стало. Привычка у него была дурная. Как выпивал он этого самогона, превращался просто раненого зверя. Трогать он её не трогал, руки не распускал, но эта его ревность просто убивала её. Как что, заводился, начинал кричать, что она такая – сякая… непролазная… А когда дочь от него родила, увез её в район к своим родным, начеркав в бумаге, что он от нее уходит, после того, как она его обухом топора огорошила. Зачем? Сама до сих пор понять не может. После рождения дочери, страх, она мужиков просто возненавидела. Михею она ведь тогда еще говорила.
«Лучше огрызок свой отрежь, а мой, соломой законопать. Не хочу я больше тебя! Надоели вы все! Зачем я сходилась с вами? Чтобы только поперхнуться? Не хочу я больше мужиков!»
А обухом топора он от нее получил, когда ему уже не в силах было терпеть. Мужик же он. Взял её силой. И она, нашарив в темноте рукою топор под кроватью, стукнула его обухом по голове. И, видимо, сильно огрела. После он заболел и тихо представился. А потом уже, после как похоронила его, забрала от его родных, и свою Валю – Валентину. Те, конечно, рады были, что она забирает дочь. В то время, во времена власти Ельцина, жизнь в районе была, а и правда, тяжелая. Иногда от такого существования, когда уже дышать становилось тяжело, Ольга Васильевна, устремляла мокрые свои глаза к потолку, в сердцах спрашивала.
«Может, так живут люди только у нас в деревне? Может, в других местах лучше живут? В телевизоре, вон, как все пляшут. Видимо, хорошо им живется там.
Отвлеклась, видимо, думами. Потому она не сразу поняла, что дочь ей говорит, сквозь рев.
– Что? Что ты сказала? – переспрашивает она, подходя вплотную к дочери.
– Мама. Не ругай меня. Я техникум больше не вернусь. Мне стыдно мама в этих валенках ходить по техникуму. На улице сыро. Все мои подруги, в обуви, обуты, а я в чем виноватая? А питалась? Шесть картошек в неделю. Я хочу артисткой быть. Пенсию, как получу, летом поеду в областной город, поступать в культпросвет училище, на артиста. Я узнавала, да и учитель пения, в школе еще, всегда мне говорил.
«Берёза. Твое призвание в пение».
– Мама! Помоги. Ну, хоть что делай? Мне скоро шестнадцать исполнится. Помоги мне уехать, мама. Выдержу, мама. Если поступлю, выдержу. Жалко, вот, меня лишат пенсию. Узнают, что бросила техникум, перестанут больше выдавать пенсию. Не честно?! Где, мама! Ты видела! Что честно живут в этой стране? А от обещало к Ельцина, сыт не будешь. Документы я пока не буду обратно забирать. Сколько это можно. Потом скажу, болела, потому пропускала занятие. Мама? Ты бы сходила в эту амбулаторию, тете Маше, может она справку выпишет, что я болела? Меня, правда, качает часто. Мама, прошу? Делай хоть что-то для своей дочери? Я ведь молода, красива, училась в школе хорошо. Ни одной троечки, а по пению у меня всегда пятерки были.