Николай Бажов-Абрамов – Отчим поневоле (страница 3)

«Может и правда ее нужно показать психиатру?»

«Глупость, мама, болтаешь. Забыла? Где живешь, и в какой стране, мама! Ее же тут же запишут, после посещения этого дурдома, психически больной. И все! Потом ничем не отмоешься от этого клейма, до конца своих дней. Стереотип мышления нашего русского народа – мама! Ты это сама должна знать. Ты же сама учитель!»

«Да, конечно, это только у нас, у русских, такое стереотипное мышление,– соглашалась она с выводами сына. – Когда, страну развалили, не спрашивали, и, не думали, доведя людей до ниток и до животного страха. Они, видимо, заранее знали, эти доведенные до ужаса люди, уже и бесплатно согласны работать, лишь бы удержаться за что-то на своей работе. Раньше, при коммунистах, люди вздыхали, успокаивали себя: «Ладно, главное не было войны. Все вытерпим: голод, лишения. Строим же новую жизнь»

А сегодня что? Что, снова война? С кем – то. Люди, все так же, как и при коммунистах, живут в страхе, и что, если хочешь понравиться этим чиновникам, сидящим сегодня во власти: молчи, терпи, получается?

Ведь ничего не изменилось от перемены системы. Господи! Ну, раз они просят людей еще чуть потерпеть, почему они сами жируют? Зарплатами миллионными, дворцами – невидимками. Что они особые люди? Или президент не видит этого? Или он, выходит, тоже… заодно с ними? С олигархами?

Этого она никак не могла понять. Как теперь и сына родного. Да, теперь за него не надо беспокоиться. У него все есть, по его словам, в этой, в страхе живущими людьми России: деньги, собственность, дочь, жена. Нет, только радости жизни. «Возможно, такое явление у нас, у русских только бывает? А что? Всего-то мы ведь, все это знают, никогда не имели. Обязательно, что-то выпадал: счастье, или жизнь».

Вот, и, у ее сына тоже. Жизнь еще теплится, а счастье у него, не было, и не будет, наверное, в его доме, никогда.

Когда он на что-то жаловался, ей трудно было сына понять. То, ему конкуренты спокойно жить не давали, то, он устал платить бандитам, каждый раз отстегивать деньги, казалось бы, за что? А без них, что толку, это официально в сводках милиции, все хорошо: закон и порядок, а в действительности, в реальной жизни, опять же нарывался на них же. Вообще, – как она поняла,– он никогда не чувствовал себя в этой новой России, расслабленным, свободным. А изменить его образ жизни, она уже утратила над ним доверие. Она для него была теперь, как хорошо знакомая, и больше никто. Долби, долби, толку мало. Он все равно сделает так, как ему нужно, по его понятию, или по понятию этих нынешних властей.

И на Валентине женившись, вопли развел сразу. Помнит же она её. Много раз приходила к сыну домой. Подолгу оставалась, запершись сыном в комнате. Она их не мешала. Рада даже была. Не бандитом сын работает, сразу продолжил прерванным армией учебу в институте. Да и она тогда ей нравилась. Скромница, красавицей не назовешь, но и не дурна была, хотя, на лице у нее всегда лежала печать недовольства. Откуда это у нее? Удивляться, только оставалось на этот ее недостаток. Этот недостаток делала ее чуть загадочным, страх нагонял не знающих ее людей впервые. Но, как только, у нее в уголках губ, проявлялся полу усмешка, так исчезала эта ее недовольство. Этим же манером, она в то утро запудрила мозги Аркадию, о ночном блажи его с нею. Тогда она так правдоподобно разыграла эту сцену, что Аркадию оставалось только скромно улыбнуться, но, он в конце, все же, в сомнениях пробурчал.

«Не помню я, Валентина, что ночью делал».

Откуда же ему было помнить? Пить надо было ему, с умом. Видимо, это российская незадача. А он, налакался, забылся, по пьянь, о молодой жене, передоверил знакомым, гуляющим. И зачем он еще пригласил тогда этого Виктора? Вернее, не он, а Валентина вновь напустилась на него. «Что? Жалко тебе твои объедки со стола? Лишнего он у тебя не съест. Да и люди что скажут?» Тогда он согласился с ее доводами. Он, этот Виктор, будто был дальним, дальним родственником его жены. Как говорится, седьмая вода на киселе. Это его ведь тогда со слезой в глазах, Даша уговаривала, взять его сына к себе на работу.

– Почему бы нет,– сказал он ей тогда, – надо поддержать, в это трудное время.

Так и было. Он его поддержал, а он ему – свинью по пьянь подложил на всю оставшуюся жизнь. Знал бы этого он, точно бы, что-то такое сделал: и с Валей, и с Виктором. Валентина, сама молчала от страха, а Виктор, то ли он, действительно, был такой ветряный человек, не помнил ничего, что было там у него с нею. Хотя, она его предупредила на второй же день: «Если где-то, кому – то проболтаешь, тебе не жить».

Да, его понять было сложно. Смотришь на него, вот, кажется, на тебя сейчас он бросится с кулаками – такой вид у него всегда на лице сохранялся. А так он, был полностью зависимым человеком. Все зависело от самого Аркадия Максимовича. Но, он ничего не делал на работе против него, не за что было к нему придираться, да и, после того случая, на приглашение Аркадия зайти к нему, всегда он теперь отмахивался, спешно убегал. Казалось бы, и, Валентине, надо было успокоиться. Что ж, что было, прошло, не изменишь, а жить надо, дочь поднимать. Но, нет, не осталось у нее уже больше бороться сил. Впереди она видела себя в мрачном варианте. Она знала – за концом в той невидимой нити, ее ожидала смерть и полное забвение. У некоторых умерших, она знала, память о них оставался в сердцах людей. А у нее со смертью – уже ничего не будет.

Не она хитрая, что скрыла очевидное от Аркадия, а время хитрила с нею сейчас. Была уверенна. Как только не будет ее, тут же вскроется ее тайна. Даже, сам Виктор, до сих пор в дреме ходивший, вспомнит доподлинно в тот вечер.

А пока, опасаться не кому. Валентина, перебывала во здравии еще. А то, что она пила? Так, ведь, что удивляться. В России, испокон веков пили: кто по малому, от скуки, а кто и, от плохой жизни. Будто начальство, этого явления не знает. Знает. Еще как. Привычка, или неудовлетворенность от такой «бедной» жизни, в котором пребывали россияне, выдавливала это понимание наружу, бросала их стихийно на пьяные недели. Ведь, когда россиянин пьян, с ним, все что угодно можно было делать. Помнят еще россияне, когда они зарплаты получали водками и порошками стиральными. Вот, поэтому, не был исключением, и, Валин отец, Кирилл Петрович. Как только душой почувствовал, конец большой стране, регенераторы Чубайсы, Гайдары и «царь Бориска», развалят ее, ушел в пьянь. Да, куда там до него простоватому на вид Аркашке. В нем он не сомневался, хотя, до конца и не понимал его. Тогда, если бы он послушал его, стал бы запросто мэром своего города, нет, уперся, шумно задышал в своем манере.

– Зачем мне это, Кирилл Петрович? Мне не понятна политика страны. Что мы вообще строим? И почему в правительстве Ельцина, советники американцы?

Отказался. А другой… не отказался, из Чубайсовской обоймы. Выбросил его за борт, как ненужный балласт. А там, барахтаться на виду, у Кирилла Петровича, уже сил не было. Теперь в его лексиконе слышался только, слова отчаянности:

«Гуляй, народ! Пока не отняли все!»

Аркадий, помнит тот период, очень даже хорошо. Такое было состояние с ним тогда, будто не он решал свою судьбу, а за него – другие. Тогда и Кирилл Петрович примчал к нему домой, предварительно сопроводив за порог дочь беременную.

– Иди – ка, прогуляйся.

Был бы Аркадий чуть психологом, он бы сразу понял по Валиному выражению лица – разговор этот Кирилла Петровича с ним затеял – неспроста. Да, было, что удивляться. До сегодняшнего дня, Кирилл Петрович, никогда бы не позволял себе, в разгар рабочего дня, всяким пустяшным разговором, праздно сидеть со своим зятьком. А он сидел, дотошно спрашивал у Аркадия:

– Ну, как ты сам-то? Чувствуешь, э-э, будущий отец?

Кириллу Петровичу, самому смешно, чем он сейчас занят, но, ведь, выяснять ему надо, догадывается ли зять о грехе его дочери?

Дочь, ведь, прибежала к нему со слезами, рассказала ему захлебываясь, что у нее произошло, в тот злополучный банкетный вечер. А когда она выпалила, нелюдимо пожирая глазами на папочку, что ее тогда изнасиловал во сне Виктор, то чуть сам на месте не сыграл ящик. Заныл, как в тисках, сразу в груди сердце. Какой там валидол! Трясущейся рукою налил из холодильника себе почти стакан водки, залпом отправил в перекошенный рот. Даже не почувствовал вначале, что водку влил. Как воду сырую будто слил в горло. Первым делом, он, конечно, врезал ее по физиономию, обозвав впервые дочь,» проституткой!»: «Где была у тебя голова? Не почувствовать в своем теле чужого,– так и сказал, х – – – а. Дочь!..

Но, надо было решать. Договорились так: она так и есть, смолчит, а Виктора, вначале он хотел выселить из города, но, женский ум, все же, рассудительней оказался. Дочь убедила его:

«Папа. Так меня сразу заподозрят. Пусть продолжает работать у Аркашки. А он…мямля… может и не поймёт?»

«Ладно,– сказал он тогда, в сердцах. – Тебе виднее. А Аркадию мне жалко, человечески. Такой мужик. Такой! А ты обидела его, дочь. Непростительно это».

Тогда, Аркадий, так и не понял, что это тесть такой с ним? Не возмущается с его отказом от мэра. А до этого ведь, весь затылок загрыз, хуля его, недалеким человеком. А тут он весь херувимчик.