Николай Бажов-Абрамов – Отчим поневоле (страница 5)

– Зачем же так? Отдал, пусть носит. Куплю я дочери, когда обратно поеду. Прости меня, если я тебя обидел.

– Что ж, там, Аркашка. Зачем к старому возвращаться. Дай я тебя поцелую и попрощайся с мамой – уезжай! Мне тяжело видеть тебя. А о дочери не беспокойся. Я подниму ее сама. Иди!

Последнее, она, даже выкрикнула, захлебываясь слезами. Какое же небо чистое. Аркашка тупо смотрит до боли в глазах на нее, и, шумно тяжело вздыхает, вдруг теперь только осознав, что он, все же наделал, погнавшись в этой жизни за призрачной химерой, когда рядом стоит, родной, единственный, понимающий его человек. Протяни только руку, она сама побежит за ним, но, он растерян, подавлен сейчас.

Такое, он испытал, когда его первый раз, провожала к Вале на вокзал, родная мама. Ехали, пугающей со скрежетами о рельс стальными колесами в трамвае. Мама сидела у окна. В своем единственном, как казалось ей тогда еще, убого одетом платье. Учителя и тогда, при коммунистах, убого существовали. Жили скромно. Что она в своем школе получала – сущие копейки. Сейчас она на пенсии, да и он ей подбрасывал деньги, а тогда… до сих пор Аркадий краснеет, как вспомнит этот провод. Народу полно в трамвае, а он, дурачок, стеснялся стоять рядом с мамой, делал вид, он ей никто, просто пассажир сам по себе. Мама, не понимая его отчуждения, как всегда она делала, шумно вскрикивала, глядя в окно, когда кто-то из малышней пробегал идущего трамвая, хваталась за сердце, привлекая тоже участвовать в ее переживаниях, происходящей в пути, сына. А он, стоял, как чужой, не знающий ее человек, и, брезгливо еще воротил лицо, видом давая, толкающим его сзади пассажиров, он тут ей не знакомый. И ведь, сколько лет прошло, а как прикроет глаза, так чувствовал, как приливает краснота в лице. Потому, наверное, эта его жадность к богатству переросла в его мечтах, действующей моделью.

И теперь. Попрощавшись с мамой, решил, проехать, на шумном трамвае до вокзала: как простой народ, растворившись с их запахами, грубостями, сопровождающие всегда в пути. Что он этим решением хочет доказать? Неужели, он так и, правда, думает? Что этот поступок, действительно, приблизит его к тем проблемам, в котором сейчас пребывает простой его народ? Если, это так, да, кто он такой? Вообще. Что он возомнил себя? Неужели у него уже не остался чувство такта? То, что он живет, и живет простой народ – это ведь, небо и земля. К народу, которому, он сейчас хочет приблизиться, прокатиться вместе с ними до своего конечного пункта – это, не что иное, как издевательство с его стороны. Возможно, это понятие, он понимает так? Просто захотелось ему, доказать себе, что он не так далеко отошел от своего прошлого. Такой же он, как и прежний, с теми же проблемами, живущими в этой стране. Ему же ничуть не чуждо – он сам варится в этой среде, переругиваясь, вникая их помыслы ежедневно. Дистанция, конечно же, есть. Он хозяин в своем производстве. От него ведь зависит: будет у его рабочих сегодня на столе хлеб, или нет. Ведь, обогащаясь, он думает и о них. Это, правда. Но, а тут он, что доказать хочет себе, проехав с простым народом на трамвае. Стыд нанесенным им к своей маме, тогда что сочтется? Но, как же, он это может воссоздать прошлое свое? Ушел ведь «поезд», да и он сам, теперь, не в том возрасте. Да, и, видения, к окружающему, теперь он мудрее. Тогда, почему он равнодушен к своей собственной судьбе? Мать его ведь не просто так, упрекая, говорила.

«Эх! Сын, сын. Откуда у тебя это все?»

И, правда, откуда? И почему у него опустились руки? Не попытается всерьез, наконец, заняться с проблемами жены. Или он, действительно, разуверился в ней? Да, он согласен, она отказалась во всех лечениях – отвергла помощь с его стороны. Тогда зачем ему к чему-то стремиться, добиваться было? Что же его держит еще, держаться до сих пор на плаву? Дочь? Да, видимо, дочь. Это без порно. Больше ведь его рядом с Валей, ничто и никто не удерживает. А мучился? Зачем, он тогда, изворачивался? Собирал по крупицам. Где, изворотливостью, где, собственным умом. Да ведь, что-то он в жизни этой добился? Неужели же он, действительно «простоват лицом», и правда, как любил поговаривать о нем собственный тесть, Кирилл Петрович? Еще он ему говорил, протяжно воя:

«Эх! Аркашка! Аркашка! Родись нам в другое время, изменили бы все в округе. Твой логический ум, моя мужицкая смекалка – это ведь, какая сила! Чубайсов, Гайдаров и даже этого скрытного кулака Ельцина, близко бы не подпустили тогда к власти».

А каким он был, в период знакомства с ним? Маленький, глазки сияли, носился как угорелый по городу. Что интересно. Везде успевал. Работа – работал как ломовая лошадь, хотел сохранить завод от продажи, да и других заставлял это делать. Гулять – гулял. Это же естественно – мужик, видно же, переживал! Видя, как кругом все рушилось от этой дурной политики Ельцина.

А когда дочь Кирилла Петровича, Аркадия встретила, присмотревшись к нему, долго не мог, оправится, радуясь, как повезло дочери. Знал бы он, что Аркадий шел к этому шагу, не по любви к Вале вначале, только стремление заполучить сначала ее, а потом и его, зная, после от него ничто в сторону не уплывет. Жажда заполучить наследство Валиного отца, побуждала его вначале идти на такой шаг, потом только, сама Валя стояла в очереди. Не сам ли он говорил себе.

«Притремся, полюбим. Время будет. Жизнь она длинная».

Человек, идущий по трупам, всегда вначале так думает. Не потому ли страну такую просрали, доверившись к этому «царю Борису». Не исключением был в этом и Аркадий, в те лихие годы лихолетья.

Вот и он притерся. А Кирилл Петрович, так и не распознал истинные помыслы своего зятя. Потом уже сам слег, уже некому было разгадать Аркадия. А Валя? У нее свои проблемы застали врасплох. Не до него ей было. Хотя, она ведь не глупая была женщиной, чтобы не понять в тот страшный вечер банкета. Как от ее притворных шуточек, Виктор, дышал в упор, пожирая ее тело, еще, когда она развязно сидела на кухне, оголив ноги перед ним почти до трусов. Она же видела, как Виктор от ее ног роняет слюнки. И не понимая, что делает, с ухмылкой, сказала ему.

«Хочешь меня что ли? Попробуй, вот она я».

Что мог подумать тогда, Виктор? Или, он еще был трезвый, не среагировал, не понял призывных Валиных слов? Вначале он ведь так и делал, хохмил Валентине, играя ее игру, а в мыслях у него на счет нее не возникало даже, только щелкал зубами, хваля Аркашку, какая у него мощная баба. Игра была начата с Валентиной, а совершил итог уже сам Аркадий. Он сразу опьянел, было скучно ему в этой разношерстной компании, завалился на диван, захрапел. Гости разошлись, а Виктор все чего-то ждал. На правах дальнего родственника, он мог в этой квартире остаться, завалится спать где угодно, но, к несчастью, в темноте наткнулся на спящую кровати Валю. Вот, тут-то и у него, все сплыло, что она предлагала ему на кухне.

«Почему же не воспользоваться?» – подумал он, противно в темноте ухмыляясь.

Да и сама Валентина, хотя и почувствовала, что над нею лежит чужой человек, не спихнула насильника с себя сразу. А, наоборот, почуяв в теле чужеродный орган, вначале закатила глаза от удовольствия, а когда тот все сделал, пришла к ней запоздалая вина и страх. «Что я наделала?»

Если бы она не забеременела, ничего бы не было. Позабылось бы этот ее «ужас», как сон. И не было бы этих стенаний.

«А что если ненормальным он родится? Да, это же, страшно! Я этого не переживу! – кричала она в одиночестве в пустой квартире.

Как только она это выдержала все эти девять месяцев? Ждала, как смерть, рождения ребенка, не подпуская к себе Аркадия. А когда дождалась, вроде, надо бы ей пора успокоиться. Разрешилось же все хорошо. Здоровый ребенок, но, теперь она сама заболела, болезнью страха.

Конечно, о мучениях жены, ничего не знал Аркадий. Она ему не говорила, а он, не догадывался. Хотя, временами, шутя над нею, и ворчал.

«Как же ты могла забеременеть, если я в нем, в этом процессе, не участвовал? Ты же не Мария Магдалина?»

Валентина, на такие его выпады, вздрагивала, менялась в лице, отвечала только сдержанной усмешкой.

«Да ты что, Аркашка? На самом деле ты мне так говоришь? Обижать меня хочешь?»

«Ладно,– говорил тогда, Аркадий. – Я просто шутил. Сдаюсь. Оленька моя дочь»

После, целовал до самых попок дочь, лишь Валю не злить.

Да, Оля росла, радовала Аркадия, а когда уже ходить ножками сама стала, Аркадия теперь видели с нею, то на площади, то в ресторане. А Валя, в это время, чувствуя свою вину перед простоватой в обычной жизни, мужа, глушила вино, приносящей ей Дашей из магазина. Затем валялась на диване, переживая, какая она стала после рождения ребенка: тучная, не поворотливая. Месяцы, годы проходили так. Со временем Валентина уже стала безразличным ко всему. Все чаще стала теперь бубнить:

«Умереть что ли мне? Лучше бы было всем».

Вот и сегодня она, отпуская Аркадия в областной город к его матери, обрадовалась. Даже сказала вслух себе.

«Эх! Напьюсь как никогда, и умру назло к себе».

Она так и хотела, до разговора с Дашей сегодня. Но, той ведь хотелось чуть перед нею похвастаться – Аркадий, видите ли, ее еще доверяет – дочь поручил взять вечером из садика.