Николай Бажов-Абрамов – Отчим поневоле (страница 2)

– Дед Пихто я! Что за мания у тебя, все время переспрашивать? Кто же может рядом с тобою быть?

Сама, Валентина, понимала, так долго, как они существуют в союзе с Аркадием, не может продолжаться бесконечно. Умом понимала, ему нужна женщина для потребностей, а она, из-за этого преследования, не могла ему этого дать. Вначале, до рождения еще ребенка, он еще терпел эти выходки ночные жены, которая только знала нудить и отпихивать…

«Не трогай! Не смей! Мне нельзя, Аркашка. – Недостаточно аргументов, добавляла. – Ребенку, будущему, хуже будет».

Когда, наконец, она родила, Аркадий, вздохнул – ведь все хорошо разрешилось. Ребенок здоровая, щечки пухлые, не болеет, не хромая, ни кривая – все у неё на месте. Живи только, радуйся. Но, как вечер наступал, так Валентина уходила в стопор. Ей все время теперь, казалось, что с нею рядом в постели, не Аркашка ее, а тот еще, насильник, Виктор. Ничего она с собою поделать не могла. Да и сам, Аркадий, не понимая причину, все больше и больше стал дистанцироваться от жены. Теперь он, забирая дочь с ясли, старался, подолгу гулять с нею на площади, у памятника В.И. Ленина. Там, за памятником, стояли ели рядками, и с дочерью он всегда пропадал среди этих деревьев. Затем он, брал дочь на руки, шел в ресторан. В десяти шагах он всего находился. Заняв, стол, дочери заказывал сока, а сам цедил эти сто граммов коньяка до тех пор, пока дочь не начинала нудно проситься в туалет.

Городок, где они жили, был небольшой, все друг о друге в лицо знали. Приходилось Аркашке с кем-то головой кивать, кому-то сказать на ходу:

– А, привет. Да, бежим домой, вот, к мамке.

Спросят:

– Как поживаешь?

– Хорошо. Как вымахала моя. Глянь. Щечки пухленькие, глазки зеленые – папа вылитый.

Последнее, зачем он говорил? Доказать всем, что Оля его дочь? Но, почему же, он тогда, убегал переулками, чтобы больше не попадаться знакомым? Да, и, у дома, отдышаться не было возможности. Тут тоже стояли соседи, вышедшие подышать перед сном. Торопливо забегал в подъезд, двумя, тремя словами, перебросившись с ними, бежал к своей двери. А в квартире, ждала их спящая его жена, растянувшая горою на диване. Бросив на нее, осуждено глаза, Аркашка шумно сдержанно вздыхал, уводил усталую дочь в другую комнату, начинал нервно, с дрожью в руке, снимать с нее одежду, укладывать дочь на кровати. Сколько усилий надо было ему, чтобы не закричать на спящую жену. Один Господь бог только видел.

А Валентина, то ли притворялась в это время, что спит, то ли уже привыкать стала к такому образу жизни – валяться в постели, продолжала лежать, не реагируя на шумные вздохи своего мужа.

А тем временем, Аркашка, уложив дочь на кровати, шел на кухню, и там он уже, закурив свою сигарету, давился дымом у открытого нараспашку окна. Открывал он окно, чтобы внизу увидеть брошенный Валентиной допитую бутылку. Отыскав ее в кустах акации глазами, он снова шумно вздыхал. Он же видел, как его жена с каждым днем спивается. Понимал, куда не спрячь деньги, она находила их, нет, шарила ночью по его карманам, и брала ровно пятьсот рублей, для бутылки вина. А утром она, спросонья, начинала на него ворчать.

– Ты почему деньги от меня прячешь? Надо мне, я у соседей займу – а отдавать тебе же. Не стыди меня перед ними. Ты же видишь меня? Кому я нужна такая? А ты еще этого у меня хочешь отнять.

Говоря она так, страшно боялась вслед услышать от него: «Да пошла ты!»

Любил ли он жену? Он бы просто так и не ответил. Хотя, глядя на нее, удивлялся, спрашивая с себя.

«Куда ушли эти с нею у него, вечерние походы на озеро, встречать под утро зарю?»

Ах! как он любил тогда ее.

– Жизнь моя! – кричал он, перекрикивая ее, встречая под утро зарю.

Молоды были. Думали – это у них всегда так будет.

Потом, первое огорчение – это, когда папа Валентины, нелепо так на лавке, у своего подъезда умер. Второе – это ее беременность. После, уже: ни света, ни просвета не было в его жизни. Её будто как подменили. Будто, и не существовала той прежней: легкой на подъеме жены. Куда все это делось? С кем она поменялась лицом? С характером? И ведь уйти сейчас ему нельзя от нее. Хотя он, для нее был только приложением, продолжением ее жизни, а так, ну кого он представлял? Ну, да. Он тут у себя, собственник этого шлакоблочного комбината. Но, там ведь, и её доля была. Конечно, у него сейчас есть возможность, купить себе отдельную квартиру, но, зачем это ему? Уйдет от жены, лишится дочери. А, без дочери, он не представлял, как он будет жить. Конечно, в минуты отчаяния, замирая на миг, иногда он вспоминал и свою брошенную Надежду, которая завербовалась на Чукотку. Думая временами о ней, также шумно вздыхал, сожалея… конечно. Она ведь, хотя и обиделась на него смертельно, все еще продолжала переписываться с его мамой, которая иногда, когда он наезжал по своим делам город, говорила ему, как бы ненароком, что получила письмо от Наденьки из Чукотки. Он тогда, тут же ее обрывал.

– Мама! Ну, что ты старое мне напоминаешь?!

– А, что? У нее тоже дочь есть. Ты не знаешь? Эх! Такую девушку упустил. Вижу же. Меня не обманешь. Нет у тебя путевой жизни, с этой Валентиной, да и дочь… проверь, проверь. Она ли твоя? Ты же светлый. Эх! Сын. Откуда, откуда, это у тебя? Может, скажешь…

Он бы и сам не ответил, откуда? Но, то, что в этой новой России, так теперь живут бессовестно, особенно, руководящий чиновничий класс, маме, он же, не станет рассказывать. В ее молодости, люди к чему-то верили, не особо задумываясь. Плохо это, или хорошо, но делали то, что душа принимала. Пусть даже с натугой, с призывами энтузиазма. И не было этих, рядом, так называемых, «всадников» циников, которые, откуда они взялись эти: Чубайсы, Гайдары?.. Перевернули страну верх дном. Теперь, копаются в дерме, которую они и создали не разумными мыслями и действиями.

«Выходит»,– говорила она себе, недоумевая, в растерянности,– раз сын мне говорит, я отстала от жизни? Выходит, прожила свою жизнь, и целое поколение моих сверстников, бесцельно, зазря? И надо ли было нам тогда родиться на этот белый свете? Строить Магнитки, гнать немецких фашистов до самого их логово. Господи! От таких дум сума сойти можно ведь?»

Но, долго горевать, она не умела. На недавнем письме в своем, Надежда, писала ей, что в это лето в отпуск собирается с дочерью, на «материк». Поэтому, в каникулы свои, обещала по дороге к своей маме (мама у нее жила в городке, недалеко от озера Балхаш – Республика Казахстан), заехать и к ней. Господи! Как она разволновалась, когда прочла это греющее тепло ее душу, письмо Надуши. Заторопилась было сразу позвонить сыну, сказать ему, что Надежда приезжает с дочерью отпуск к ней, но, испугалась. Знала, он непременно ей снова скажет.

– Мама! Сколько раз я тебе говорил. Ты все же проверься у психиатра.

Ну, не принимала всерьез она Валентину. Не лежала душа к ней. Сама не ездила к ним, и они, к ней не приезжали. Сын вроде, раз показал дочь. И то, мимолетом, когда после многочисленной просьбы, посмотреть, привозил ее в город. Час посидели, Валентина заторопилась назад. Сын, после оправдывался, говорил, защищая жену от несправедливых ярлыков.

– Мама! После рождения ребенка, Валентине плохо сейчас. Не надо обижаться на неё. Ты сама приезжай.

А зачем это ей приезжать?

«Не дождутся! Я еще сама себя обеспечиваю».

Но, больше всего, конечно, ее огорчала, сама девочка сына. Этого она никак расшифровать не могла.

«Как так? – недоумевала она. – Он светлый. – Это она о своем сыне. – а ребенок – то, совсем не похожий, на родного отца».

«Откуда?..»

Перебрала всех своих родных: живых, умерших. Все они были светловолосые – русские, а эта? Хотя, сын и намекнул. Предки жены, беглые казаки из Дона. И те, любители походов, в то время, доходили даже до турецких берегов, оттуда привозили с собою невольниц турчанок. Возможно – это? Но, не чета! Вон, Надина дочь, на фотокарточке – все естественно. Светлые волосы, русское лицо, ну, вылитый ее сын. Она ведь не из головы откопала – Аленка, дочь Нади – это ее внучка. Да и, Надя, сама, в письме писала, просила радоваться ей вместе с нею по своей дочери, какая она красивая и похожая на папу.

Ясно, на какого, конкретного, она, папу намекала. Она же не совсем сума выжила. Это по сыну, она психически не уравновешенная, а для Надиной дочери, она, как есть – родная бабушка.

Хотя, что тут такого? Что не сделаешь, ради внучки. Раз так вышло. Она и сына дочь, Олю, любит. Куда она уж без нее. Попросят:

«Помоги, мама».

Что она откажет сына? Нет, конечно. Но, душу ведь не прикажешь, кого любить. Сыну, вот, недавно, припекло. Расплакался. Открылся ей, как на духу, в своем последнем заезде в город по делам.

«Мама, ведь я с Валентиной, со дня ее беременности не живу. И то, эта ее беременность подозрительна. Не помню я, когда спал с нею последний раз. Когда поженились, предохранялись. Молоды были, а тут – она заявляет, это я, помнишь, когда диплом обмывал в доме, через некоторое время заявляет – я беременна. Нет, я верю ее, дочь моя, но, не стыкуется, мама, в некоторых деталях. Почему мы не живем, как муж и жена, почему, когда я ее касаюсь, заводится – кричит.

– Не подходи. Это, правда, ты, Аркашка?»

Мания у нее, мама, как и у тебя».