Николай Бажов-Абрамов – Что имеем, не храним, потерявши – плачем (страница 4)

А уехал, начались другие проблемы, с её беглым теперь мужем.

Он, видите ли, вдруг вспомнил, что еще хозяин этого дома, в котором она проживала. Потребовал, что ей «не сладко ли» жить одной в таком большом доме.

К слову сказать, хоть дом был и бревенчатый, но там еще был, пристрой, в задах её пяти стенного дома. А дом этот был белокаменный. Строил он его еще, когда работал парторгом. Имел доступ к материалам – выписывал стройматериалы из деревенской лесопилки. Поднял её. Комнат там было пять, а с летней верандой, получалась, все шесть. Успел и крышу перекрыть железой. Внутренние работы только не смог до конца доделать. Помешала распад страны, с приходом этого, во власть Ельцина Бориса Николаевича. И деньги были, и связи старые, вроде, остались. Но эта нестабильность, происходящее по всему сообществу, окончательно подорвало тогда веру на лучшую жизнь. И он, как – то незаметно, как все деревенские мужики, потеряв работу, стал спиваться с этим самогоном, а потом, сам и не заметил, схлестнулся и с этой бабой – она ведь тоже не из простых бывших колхозниц была, представляла сельскую интеллигенцию, работала в сельсовете, теперь по-новому, переименованном – сельской Мэри. Ведала она, вроде, бухгалтерией что ли там. Теперь она его, на правах гражданского сожителя, стала чаще и чаще напоминать, что у него есть «такая домина каменная».

«Пора и подумать, – говорила она ему, – что ему с этим домом делать.» Вначале, он ей натужно только говорил: «Не могу я! Пойми». Спорил с нею, оправдываясь:

«Сын у меня! Понимаешь. Сын! Как же ты этого не понимаешь?»

Это она, всегда затевала такую перепалку, вовремя водка пития в зарплат очные дни. Деньги он живые получал. Тогда язык у него развязывался, но он в то же время понимал, и рассудок он еще, видимо, не совсем пропил, этого ему делать, ни в коем случае нельзя. Сын все же у него подрастает. Но как ему было перечить, когда он сейчас у нее находился как на весах. Не так он скажет, она надувалась, отворачивалась к нему крупным задом, если не по ней. Еще она, внушая, нарочно напоминала, задевая его самолюбие.

«Не забывай. Тебе уже сорок пять, а мне все еще тридцать пять. Я молода еще. Такого еще мужика могу отхватить. – Добавляя еще, с усмешкой. – Если, конечно, захочу, но ты, – продолжала говорить, ударяла на его мозг. – Сегодня все к себе гребут: нужное, не нужное. Ты же парторгом был. Лучше понимаешь, что в стране происходит».

Однажды все – таки, она его достала. Не выдержал её напора, сдался, и после «водки» пития, пришел к законной жене. Они не были еще в разводе, но набрав наглости, потребовал ей подумать, что им делать с этим домом, который они выстроили, в задах пяти стенки.

– Чего мне думать, – сказала она ему, обреченным голосом. – Дом этот мы строили для сына. Сам это ты знаешь. Вот выучится, есть ему, куда возвращаться.

На этот раз, пронесло, видимо. Муж в этот день уж не такой был пьяный. Молча, выслушал её, с недовольством шлепнул по столу ладошкой, с досады, ушел.

А каково было ей, оставаясь одной в этой пустой пяти стенке. После ухода мужа, не включенным светом, осталась сидеть за столом, погруженными своими думами.

Слез уже не было. Все, в свое время выплакала. Позвонить хотела к сыну, но вовремя одумалась, боялась его расстроить. Но и действовать ей срочно надо было, чтобы этот её «алкаш» не натворил чего – то лишнего еще такое. Знала она, кто ему к такому разговору настроила. Знала, какая она и в жизни. Раньше, еще при коммунистах, кто её знал, была, а и правда, первая красавица в деревне. Нет, она, ни какая там пришлая из района. Родители у нее, до сих пор были живы. Тоже бывшие колхозники. Живут отдельно от нее. Да и, как, никак, теперь она не те «советские» деньги получала в своем сельсовете. Новая либеральная власть, состоявшая ныне в стране, ущерб простым людям, так, наверное, было понимать, подняла им, этим, так называемым «слугам», не сказать, до небес заработки, но на такие деньги можно было хорошо сегодня жить. И даже припеваючи. Почувствовать, наконец, настал ожидаемый, тот, обещанный, коммунистами, коммунизм. Она и, на этой ниве, вскоре выстроила себе дом, отдельно от родителей, да, вот, беда – замуж, её никто почему – то не звал. Может, а и правда, достойных женихов, для неё в деревне не было?

Со временем от одиночества, как всегда бывало и с другими людьми, стала закладывать за «ворот». Годы, которые она наменяла своим одиночеством, противными стали. Вот она и кинулась догонять свое счастье, в образе этого бывшего парторга.

Он, конечно, передал ей о разговоре с женою. Она его молча выслушала, затем просто сказала, без всякого возмущения.

– Ладно. Поглядим…

Она уже видела перед своим взором, как дальше будет развиваться событие. Ведь она не какая там: хухры – мухры была, работала все же в сельской Мэри.

Надо было только умело ждать, а результат она уже видела, какой будет. Мужик он, с которым она жила, был еще в соке. Тяжести он, в своей жизни, вроде, не таскал, и не пахал землю от зари, до зари. Молол только языком с трибуны, всю свою сознательную жизнь, ничего не делая. А то, что он слабоват водкой? Ну кто ж теперь в деревне, в стране, водку не пьет? Все пьют. Да и местная либеральная власть, потворствовал к этому, выдавая зарплату своему электорату, водкой и порошками стиральными.

      *

О разговоре с мужем, она в очередном своем письме, все же известила сыну. Сердце изболелось у нее от этих ею не разрешимых дум. Знала, сообщение это её расстроит его, но ничего поделать собою не могла. Да и стыдно ей еще было. Но, зная хорошо мужа, ожидала, он рано или поздно, все равно снова вернется к этому разговору. Поэтому, с помощью сына хотела, хотя бы, как – то, оттянуть на время этот вопрос. Хотя и понимала, он не отстанет, ни за что, от своей затеи, а главное, знала, от кого это идет посыл. Вот, когда она дождется от сына письмо с ответом, она и решить, что делать ей в дальнейшем с этим новым домом.

Но ответа она получила от сына не сразу. То ли там, он её не мог вовремя получить, то ли еще что. Нынче ведь, и почта не очень старательно выполняла свои функции. Некоторые в деревне люди с месяцами не могли получать переводы, отосланные из города с их детьми. Нет, деньги приходили на почту вовремя, но тут сами почтовики, видимо, нарочно тянули время выдачей переводов. То ли они завидовали, кто присылал, то ли временно скрытно пользовались с этими деньгами, пока этот получатель перевода не начинал угрожать их судом.

*

Позже он, оправдываясь перед матерью, в своем письме известил, что её письмо он получил только через месяц. Вручил ему тогда это письмо матери, декан факультета журналистики, с упреком высмеяв его.

– Адрес тут, сами видите, Володя. Витиевато, не сразу сообразишь. Это, как к деревне дедушке, получилось. Университет, Куренкову Владимиру.

Сконфузишься, конечно. Но, а что было ему в оправдании сказать своему декану?

Ответил он и маме. Что он в общежитии университетском живет. И адрес указал, как, по какому ему адресу маме писать, а в конце еще в сомнениях намекнул ей, хотя, до конца не уверен был, приедет ли он на зимние каникулы. Но все равно, уверил он своим письмом матери, что если у него в планах ничего не изменится, там по приезду, то переговорит и о кирпичном доме со своим отцом. Но осуществить эту поездку, он так и не смог. В каникулы он так и не поехал к маме. Не было возможности. Нет, деньги у него полученные от мамы на учебу, были, он их еще не истратил. Купил себе только приличный и не очень дорогой пиджак, чтобы в нём на занятие ходить. Ну, там, на сигареты, у него еще уходили деньги.

К никотину на свою беду, он, конечно, пристрастился в редакции газеты. Что уж тут поделаешь – привычка подражать других. Первый раз, когда попробовал, волновался, конечно, встречаясь с корифеями, пишущими братьями. Предложили. Закурил. Вначале неумело. Со временем привык, или уверил себя, что он сигаретой во рту не будет выделяться от этих корифеев. Параллельно он еще и учился. Денег ему ведь надо было добывать и на еду. А пойти на железнодорожный вокзал, как многие его знакомые по университету делали, разгружать вагоны щебнями, он понимал, для него эта работа была непосильная. Конечно, он не такой уж был хилым здоровьем, но для этого у него всегда был готовый ответ. «Не для этого же я приехал в город, чтобы вагоны разгружать».

Может он и прав был в своих высказываниях, но, как не рассуждай, от этого лишние рубли в кармане его не появились бы. А статьи, репортажи, которые он писал – а ведь он усвоил советов «старших» – «Работай, работай день и ночь. Набей руку, если хочешь стать хорошим журналистом». А ведь он и строчил. Старался быть к чему – то полезным.

В то время ему, действительно, было приятно жить, учиться, а иногда и печататься в газете. На его глазах ведь стремительно менялся расклад в стране. Он даже, смешно было, терялся, не знал, за что хвататься в первую очередь. То ему хотелось встать в ряды этой новой буржуа – либеральной демократии. Соблазнителей много развелось тогда. Правда, видел этих буржуа – либералов он, и с другой стороны, кого они на самом деле представляли. Все они, эти деятели, сначала лелеяли словесами, за якобы правду, брызгали слюнями на трибунах, особенно, на экранах телевизора. Временами даже казалось, они эти буржуа – либералы и спать не спали, торчали только, вытороченными глазищами, перед экраном, добиваясь своих целей, и одобрения своего непосредственного куратора. Но конечная их цель, никому не было тогда понятно. Это же правда. Поэтому у него часто происходили споры со своим деканом. Который, все же, практичный он был человек, насмотрелся на своем веку: хорошее, и плохое, старался всегда по возможности, его уберечь от поспешных выводов. Говорил всегда, одергивая.