Николай Бажов-Абрамов – Что имеем, не храним, потерявши – плачем (страница 20)

Она его, у двери ванной, встретила с той же неизменной, загадочной улыбкой, точно, как с картины Леонардо да Винчи, Моно Лиза.

– Лариса, – сказал он ей, подходя к ней вплотную, – ты знаешь, похожа ты на Моно Лизу, из картины Леонардо да Винчи.

– Знаю, – улыбнулась ему Лариса. – Мне об этой сходстве, уже говорили не раз. Ну, что сядем?

После сытого ужина, они перешли в другую комнату, где её балкон. Она осталась сидеть на диване перед телевизором, а он, попросив у нее разрешение, вышел на балкон покурить. Хотя, не следовало ему, этого делать. Но он ведь у нее, всего второй раз, да и не опытен он еще, в женских этих чарах. Казалось бы, немало ему уже лет,– двадцать. Уже не юноша. Понимать должен был, что зрелой и опытной женщине, да еще привлекательно красивой, требовался его внимание, а он, за место того, любоваться ею, лобызать её, пошел курить на балкон. Ну, что тут поделаешь. Опыт она есть, или нет. К этому надо ведь учиться, привыкать. А у него, откуда этот опыт? В деревне, еще, когда в старших классах учился в школе, бывало, случались, целовался с местной девчонкой, когда после клуба, провожал её домой. Но тогда это был у него, единичный опыт. Просто неумело наслюнявил ей, и все. А в университете, знакомится с девушками, у него просто не было времени, да и возможности, если уж серьезно. Что он, в кино не насмотрелся, или с телевизора не видел, как сегодня обманывают это население, рекламными роликами. А с Мариной? Что же он врет? Он же её, а и правда, на первом же свидание поцеловал. Когда шли к её дому, да и после, когда она вышла провожать его на площадку, у своей квартиры. До сих пор он, вкус её поцелуя чувствует, на своих губах. Конечно, с нею он, что уж там и говорить. Поступил, конечно, не хорошо. Не позвонил, не сообщил куда поехал. Да и теперь, когда он в городе уже, так и не решился до нее дозвониться. По сути, выставил себя, не серьезным молодым человеком, перед её родителями. Но сейчас – то его, что сдерживает? Не стоять же ему вечно, на балконе до скончания века, оттягивая нарочно драгоценное время, дыша эту ночную прохладу. Но как ему это сделать? Всего то. Протянул бы руку – ну, вот, она рядом. Всего ведь надо сделать, три шага. Подойти к ней, присесть с нею рядом и ждать. Смешно он, конечно, рассуждает. Он же мужчина. Это он должен действовать, а не ждать, когда она сама, Моно Лиза, проявит к нему благосклонность.

Куренков, заставил себя, все же оглянуться. Посмотрел на окно, из балкона, чем сейчас занята сама, Моно Лиза. Да, она и не скучала. Сидела на диване, а перед нею, журнальный столик. А в нем, рюмки и бутылка коньяка, или все же, вина. Работал не громко телевизор, и эта еще, полу темень в комнате. Она включила еще переносную лампу, а свет основной, выключила.

– Володя, – нетерпеливо кричит она, махая призывно рукою. Ей – то видно его отсюда. – Иди сюда. Скучно же мне одной.

Ничего не поделаешь, выдержки у него не хватило, занавес открыт, зрители ждут.

Бросил докуренную сигарету вниз, под балкон, вздохнул потерянно тяжко, и, взбадривая себя, вытолкнул себя на сцену.

– Давай сюда, рядом, – говорит ему Моно Лиза. – Пить будем. От хорошего вина, правда, же, Володя, не опьянеют? Давай, Володя, сначала помянем твою маму, а потом, и за нас… Ты же не откажешься выпить за меня? – И пристально, пытливо смотрит, что скажет ей в ответ Куренков.

– Спасибо, – бормочет он. – Спасибо, Лариса. Ты, действительно, понимаешь меня. Этого мне, как раз не хватало, сейчас. И за маму, и за нас. Ну и, за одной, за твою улыбку, за твою красоту.

– Володя! – кричит она. – Не заставляй меня краснеть, своими красивыми словами. Не смущай. Пьем?

После они, как само собою, прильнули друг другу, коснувшись губами.

– Какой ты сладкий, – говорит ему Моно Лиза, чуть смущенно.

Тут уж сдерживаться было невозможно. Она взяла инициативу в свои руки, обхватила его за голову, сама прильнула поплотнее губам Куренкова.

*

После, словами сложно было рассказать. Карусель, как – то там получился. Пришли они себя уже, поздно, за полночь. А утром уже он, спешно, первым делом, пока спала Моно Лиза, сходил в душ, смыл с себя, этот сладостный запах Моно Лизы. Так было ему хорошо, что даже от хорошего настроения, не сдержанно присвистнул. Хотелось ему еще запеть мамину песню, которую она любила всегда петь, почему – то в праздники. «Нежность», из кинофильма, «Три тополя на Плющихе». Такая она была грустная, но, в то же время, душу она выворачивала. После этого, мама его, почему – то всегда плакала. Но сейчас же ему, зачем плакать. Надо ему прыгать, прыгать от счастья. Его ведь полюбила в эту ночь, женщина, а он первый раз в своей жизни, почувствовал, как надо любить женщину. Неожиданно, он услышал шум. Чтобы не смущать себя голой в этой ванной, и чтобы его не застали в таком виде, Куренков быстро, торопливо вытерся с полотенцем, которую он взял с крючка, с которой он еще вчера, ночью, как пришел к Моно Лизе, вытер руки. Затем надел на себя трусики, и облегченно выдохнув, вышел из ванной. Заглянул на кухню, жажда его мучила, подлил из чайника в кружку воды, выпил, и за одной, посмотрел в окно.

Свет на окне, отражался бледным цветом неба. Чтобы еще убедится, не опоздал ли он в редакцию, подошел поближе к окну, посмотрел, что происходит там.

Но там, когда он уперся лицом к окну, чтобы лучше рассмотреть, увидел только пустынную улицу. Да и из прохожих, не было видно. Только на остановке, с боку, от дома пятиэтажки Моно Лизы, стояли несколько пар людей, в ожидании своего утрешнего транспорта. Затем он пошел за своими брюками, где спала сладостным еще сном, Моно Лиза. Когда он заглянул в её спальню, она, еще не открывая свои глаза, улыбнулась ему своей загадочной улыбкой – видимо она и не спала, ждала его. И даже чуть его сейчас упрекнула.

– Володя, что ты рано так вскочил. Рано же еще.

– Я ж деревенский, Лариса, – в ответ сказал он. – Деревенские рано просыпаются. С петухами. Да я боялся опоздать на летучку, в редакцию. Надо же мне работать, Лариса, да и, об учебе своем, мне не надо забывать. Теперь я один. Некому за мною следить.

– Володя, а я? – обращается она ему, чуть с грустью. – Что я, в твоей жизни ничего не значу?

– Ты другое дело, Лариса. Мне было хорошо с тобою ночью. Это, правда. Спасибо тебе. Но все же, извини, мне надо бежать. Добегу сначала до общежития. Оставлю там сумку, переоденусь, а после, увы, дойду, видимо, и до редакции. Сама знаешь, мне надо учиться.

Когда уходил он от Моно Лизы, время на часах, показывало шесть утра. Отсюда от неё, напрямик, до его университетского общежития, метров шестьсот, наверное, и будет. А если еще, с дворами пойти ему… он, конечно, намного, сократит путь. Этот район города, он хорошо изучил, за годы учебы. Хотя и, второй раз он, на этой непосредственной улице, где проживала она. Он все же, быстро сориентировался, выверил направление, пошел, как по бурелому, по дворам. Это снаружи, если смотреть с улицы, побелены дома, или обновлены, красиво выглядят, а во дворах, время будто остановился, еще в прошлом веке. В пути он обходил, сколоченные наспех сараи, которые, из – за ветхости, некоторые лежали уже на боку, совсем разрушенными, или рядом, стоял железный гараж, как бы прилетевший с неба. Дворовый асфальт у подъездов, выгорело, стало почти, бело – серым. В некоторых местах, казалось, асфальт, будто, откушен, неизвестным зверем. Зубов этого зверя, было везде. И от этого, дворы у этих домов, выглядели на глаз, неопрятными. Еще ему было неприятно. Он проходил один из этих дворов. Увидел грязного бомжа, который, ковырялся заостренной палкой, в мусоре контейнера. А чуть в стороне, у дворового стола, в тени голых деревьев, – обычно там летом, дворовые мужики, под вечер, после работы, или выходные дни, бьются в домино, – сидели три мужика, одинаковой одежде – куртках и картузах, пили дешевого самогона. Это утром. Казалось, откуда они, с утра, добыли этого самогона? Кто им продал, или кто принес её сюда? Вид у них был, как у Максима Горького, из его пьесы, «На дне» – мужики. «Это их породила, наша нынешняя жизнь», – со злобой бормочет Куренков, поспешно пробегая мимо них.

Под конец, он вышел все же, к своему университетскому общежитию. Путь этот, он потратил, не больше пятнадцати минут. А сколько он грязи увидел на своем пути. Это он запечатлел в своем мозгу, решил это рассказать в редакции, на летучке. А пока ему некогда о постороннем думать, надо добежать еще до комнаты, поставить чайник, покушать что – то. У Моно Лизы, он постеснялся этого делать. Неудобно было, да и лишний шум бы создал, не дал высыпаться ей. Да и не привык он еще, к таким вылазкам, питаться у женщины. Это он подсчитал бы, как сутенерство. С детства он, привык полагаться только на себя и на маму. Папа у него, вечно отсутствовал дома. Все же он был трибун у коммунистов, в социалистическом строе. Теперь, этой игрушки у него отняли, конечно. И этим самым, пригвоздили к стенке – К ОСТАЛЬНЫМ, те же коммунисты, из перевертышей, более ушлые, бессовестные, западом переболевшие, и отучившие там. Привели страну, вместе с её людьми, как бы за руку, к этому берегу жизни. Только не уверен он, принял ли душою и телом этот глубинный народ, эту их новую жизнь? Но судя, по его теперешней должности, вроде, доволен он. Деньги, особенно, стал приличные получать. Не как при советах, а по сегодняшним установкам, нашего гаранта. Это же он беспокоится, чтобы «слуги» его электората, жили в достатке и без воровства. Ишь даже не пожалел, подарил ему, пятьдесят тысяч рублей, и в придачу еще, и этот его сотовый телефон, который он сейчас, вывалил на стол. Мобильник он отцовский, решил оставить себе. Сим карту только вставил свою. А свой с рогами телефон, бросил в чемодан, который пылился у него под кроватью. Туда же отправил, и этот, затасканный пейджер. Помог он, а и правда, когда – то ему, в общениях с другими людьми. Пересчитал еще, сколько у него всего в наличности теперь денег. Получилось ничего. Тут у него, шестьдесят тысяч, да и Моно Лиза вернула те деньги, оставленные ей, перед поездкой в деревню. Получилось внушительная сумма. Держать эти деньги у себя, посчитал опасным. Сгреб все, положил в карман, решил этим вопросом заняться, после редакционной летучки. Конечно, это пройдено. Два раза реку, на одном месте не переходят, поэтому, в сбербанк он деньги, конечно, не отнесет. Опасно. Да и держать, определенно, ему тут под матрасом тоже, выходит, нельзя – сомнительно. Зря он, конечно, взял у Моно Лизы эти деньги. Лежали бы у нее. Понадобились бы, взял. А носится по городу с этими деньгами, было, все же опасно. Нет, он не боялся хулиганов уличных. Он за себя еще мог постоять. Здоровый же он. Отвлекаясь теперь от своих дум, посмотрел на чайник. Теперь бы ему, с маслом хлеба. Прихваченные из деревни продукты, он вывалил из сумки, разложил по холодильнику. Слава бога, холодильник был в комнате. Маленький, но он его всегда выручал. Не портились теперь, купленные в магазине продукты. Жил он вдвоем, с таким же, как и он, из деревни парнем. Деревенский, ловеласом оказался. Познакомился с женщиной на год старше себя, жил у нее теперь. Приспособился. А у него, этой тяги не было, или все еще стеснялся, завести себе подругу, в этом возрасте. Остался жить в этой комнате один. Ему и одному было не скучно. В комнате, днем, он редко бывал. Находился, то в аудитории, в университете, или бегал по городу, выполняя поручение редакции. А теперь, если он встречаться будет с Моно Лизой, после занятий и редакционной работы, конечно, редко будет появляться в этой комнате. Но и терять ему эту комнату, видимо, никак теперь нельзя. Неизвестно еще, как в дальнейшем завяжется у него знакомство, с Моно Лизой? А то надоест ей, скажет – прощай. Хотя, без угла он, конечно, не останется. Какой никакой угол, куда положить на ночь голову, у него есть. Не забыл же, как он добивался этого места, в деканате. Сколько было морок и мучений. То есть для него угол в общежитии, то нет. Добивался этого места, почти полмесяца. Теперь – то ему, зачем было терять это место? Он же понимал, разница в возрасте, рано или поздно, разлучит их знакомство. Но пока он, конечно, будет ходить к ней, встречаться с нею, а если и представится, будет и любить её. Сама она, ночью, как изголодавшая, набросилась, как волчица на него, разоружила «девственника» одним своим крепким поцелуем. Этого не забыть ему никогда. Она даже после всплакнула на его груди, униженно прося.