Николай Бажов-Абрамов – Что имеем, не храним, потерявши – плачем (страница 18)

– Ты, Володька, чего хочешь – та купить?

– Здравствуйте, прежде, – здоровается он. – Мне, пожалуйста, тетя Маша, граммов триста колбасы свесила бы…

– Чего еще хочешь? – А еще торопливо вставила. – К мамке приехал? Прими соболезнование. Тут мы её…

Володька пропустил ее слова мимо своих ушей, попросил у нее еще: бутылку водки, хлеба, килограмм сахара и граммов двести сливочного масла.

– Положить в пакет?

– Если можно?

– Когда приехал – та? На кладбище еще не был у мамы?

– Был, с утра еще. Завтра уезжаю.

– О! Господи! Как рано умерла она, – запричитала она.

Володька, не стал ее выслушивать. Молча, схватил поданный тетей Марией – Машкой пакет с продуктами, расплатился, тихо вышел из магазина.

На улице, то есть на крыльце, его снова встретили, эти подвыпившие мужики. Снова тот, было сунулся к нему, посмотрел на него мутными глазами, махнул рукою.

– Это все ты, Володька, – вымолвил он, пьяно.

А он, после, тоскливо обвел улицу, с однотипными домами, выстроенными, когда – то колхозом, как бы прощаясь, заторопился к своему дому. Конечно, он был сейчас, злой на себя. И зачем он, потащился в магазин? Спрашивается. Ведь в его жизни, ничего не изменилось. Неужели он, подсознательно хотел, чтобы сельчане сочувствовали его горю? Зачем ему это? Да и, что изменилось бы в его жизни? Ничего же. Только расстроил себя, дал слабину себе. Теперь иди на виду у всех, трясись, боязливо бросая по сторонам, чтобы кто – то еще, не выскочил к нему навстречу на дорогу и не заорал: «Здорово, Володька!»

Почти бежал он, к дому своему. Никогда он не думал, чтобы он в своей деревне, так повел себя, как последний, действительно «блядь». С оглядкой, трусцой, трясясь. Чуть в голос не заплакал он, от своего теперешнего одиночества. Точно, был бы под рукою транспорт, он бы ни одной минуты, не задержался тут в деревне. Погнал бы машину без оглядки, чтобы только этого дискомфорта не чувствовать.

Добежал он, до своего крыльца, будто из последних сил. Сердце у него колотило бешено. Как только осилил первые ступени крыльца, бессильно опустился на ступеньку, прикрыл глаза, дал волю своим слезам. До того было ему муторно. Из соседей, выглянула на улицу, снова Мария Петровна.

– Володька! – позвала она его. – Ты что, а и правда, плачешь?

Затем, боком, боком, подошла, присела с ним рядом, прижала голову его, к своей впалой груди.

– Ты плач, плач, Володька. Легче станет. Сама знаю. Сделал бумаги? Переписал дом? Тогда идем в дом. Вижу, продукты ты в магазине купил. Идем, я приготовлю тебе кушать. Посидим вдвоем, помянем твою маму.

В доме, она быстро накрыла стол, позвала его, который в это время, пока она возилась у стола, рассматривал из альбома фото мамы. Что интересно, он и письмо мамы нашел, которая, видимо, перед своей смертью, писала к нему. Письмо это лежала аккуратно, собранной, в одном картонной коробке. Там были и бумаги его мамы: старые его письма, ее свидетельство о рождении, и эти, семейные фотки. Все это было сложено в одну коробку и подвязано платком. А в письме она, обращаясь к нему, писала, что она чувствует свою скорую смерть. «Сердце, сынок, – жаловалась она,– пошаливать стал последнее время». Было там, и, отдельное письмо, о ее последнем разговоре, с этой «Людой». Которая, накануне приходила к ней и затребовала, чтобы она отказалась от этого каменного дома, в пользу своего бывшего мужа.

А это письмо, – а она как бы само собою, на поверхности кипы лежала, – было непосредственно адресовано ему.

«Как я могу отказаться, сын, когда дом этот, мы строили для тебя? Да он еще, мне муж. Мы же не развелись еще с ним…»

Так она письменно прощалась с ним, в своем последнем письме.

Читать эти строки, ему было не выносимо. Потому он, это письмо даже не показал Марии Петровне, чтобы о маме в деревне, плохо после него не говорили.

Отложив пока, все это «богатство», он вышел к Марии Петровне, которая накрыв стол, ожидала, когда он оторвется от этого своего «богатства».

– Сядем за стол, Володька. Помянем твою маму. Самовар я даже успела поставить. Пока будем сидеть, самовар вскипит. Попьем чайку, – говорит она, хлопоча вокруг него. – Ты кушай, кушай. Тебе подкрепиться надо. Завтра, что, правда, уедешь?

… А отец его, так и не пришел к нему, в этот день. Видимо, чувствовал себя неловко перед ним, или все же, «Люда» не отпустила его.

Утром, рано еще было. Петухи еще не успели закукарекать. Он, после ухода Марии Петровны, так и не поспал даже часок. Все ночь перебирал бумаги мамы. Собрал все это, поместил в сумку. Потому, всего часок поспал, вернее, подремал, забившись в угол дивана, а там уже отец его приехал, с каким – то мужиком на транспорте. Тихо вошел, разбудил его, попросил собраться, обещав его подбросить до станции.

Пришла провожать в путь и соседка, Мария Петровна. Держалась она в присутствии отца Володьки, холодно. Торопливо поцеловала Куренкову в лоб, перекрестила, пробормотав в напутствие.

– Ты уж, не сердись на нас, Володька. Сам знаешь. В деревне так и живут. И, не забывай в свою деревню, где ты родился. Тут у тебя дом. Надо, присмотрю за домом. Мне это не трудно. Рядом же. А обижать тебя не дам твоему отцу. Знай это, Володька.

*

Уезжал он, а и правда, тяжело. Отец молчал. Да и что он мог сказать ему сейчас. И так было ясно, по его виду, по его глазам. Подкашливал, будто, как специально, чтобы чем – то занять себя, в присутствии соседки. Да и как он еще решился, проводить его до поезда? Тоже сел рядом с ним, на заднее сиденье «Москвича». Знакомый отца, хозяин машины, пожилой уже в годах был он, из Васильевки, что за «деляночным» лесом, подмигнул Куренкову, как бы задабривая, сказал, вздыхая, будто к себе больше обращаясь.

– Поехали. Дорога плохая, знаю. Доедем.

В дороге больше молчали. А что было говорить. И чтобы как – то разрядить обстановку, не сидеть букой в присутствии отца, он молча сунул ему письмо мамы, чтобы он ознакомился содержанием. А тот, как только глянул, поспешно отдал обратно письмо сыну.

– Знаю я это письмо, сынок. Знаю. Встречались они, накануне. Ругал я её. Прости её, не разумную. Не держи на сердце, на нее злобу. Все мы виноваты, перед твоей мамой. Теперь её, уже не вернуть, – вздыхает он, прося у сына тоже сигарету. – Иван, – кричит он нарочно громко, обращаясь к водителю. – Не ругай нас за дым. Сына все же я провожаю, на большую жизнь.

– Мне все равно, – отвечает тот. – Курите. Только осторожно, не подожгите там сиденье.

Из приспущенного, сзади окна, на них хлещет боковой ветер. Машина, то подпрыгивает над неровностью дороги, то юлит в сторону. Водила Иван, еле успевал крутить баранку машины.

Вскоре, показались строения станции.

Когда подъехали к барачному виду вокзалу, отец ему напомнил.

– Поезд твой проходящий. Билет только за час поезда будут продавать. Но, попробуем. Дадут, может. Впереди еще, до твоего поезда, почти три часа. Сходим в станционную столовую. Покушаем. Я хочу еще сын, купить тебе подарок какой. На память. Не беспокойся. Деньги у меня есть. Так. Мобильник у тебя есть. Часы, вижу, на руке у тебя. Решено, – говорит он затем, воодушевившись. – Подарю – ка я тебе… Сейчас я сим карту только выну с телефона. Твой такой, простоватый. С рогами. Помни меня, сын. И прости за все.

Как он и в дороге говорил, сначала они втроем сходили в столовую. Покушали. Затем отец, все же, добыл ему билет на поезд. Все же, играла тут его корочка сельсоветская. Выдали ему билет. Остатки времени, они сначала походили по станции.

Станция тут была, как маленькая деревня. Несколько улиц и десяток старых домов, двух этажных, из красного кирпича, а по окраинам пятистенки. Оказывается, выясняется, в двадцать первом веке в этой России, еще сохранились, получается, эти дореволюционные дома. А как же тогда эти слова, премьера понимать:» Мы богатеем, не смотря на эти «временные трудности». Мы, это – они, выходит. Но ведь, это провинция, а не та сытая Москва, и не Петербург. А и правда, кто же богатеет в сегодняшней России? Премьер, или его «либералы – западники». Ответа нет. А провинция сегодня… Магазин жалкий. Наверное, еще выстроен он, во времена царского премьера Столыпина. Невзрачное строение. Да еще, с привозными продуктами. Своих нет почти. Колхоза в деревни упростили. Поля с бурьяном заросли. И этот еще милиционер. И в прошлый раз, он был. Разговаривал с ним. Он его узнал, кивнул головой. А в одиннадцать, вернее, на часах его было, одиннадцать часов и пять минут, прибыл поезд его. Надо было торопиться. Стоял он всего пять минут. Надо было успеть за это время, добежать до своего вагона, попрощаться с отцом и с этим шофером Иваном. Отец он, скрыть этого было невозможно, растрогался, обнял его крепко, поцеловал в его щеку, оттолкнул, затем с досадой в голосе, выкрикнул.

– Поезжай! Не держи обид, на своего отца. Такова сегодня жизнь, сынок!

Поезд, прибавляя скорость, уводил его от этой станции. И он еще не знает, что его ждет впереди, и какие еще выкрутасы произойдут в его дальнейшей жизни.

*

В девять вечера, он был уже в городе. С первых шагов он, как только сошел из поезда, позвонил Моно Лизе, известил, что приехал. Почему он так делает, он бы и сам не ответил. Неужели только, что он ей на сохранение оставил свои деньги? Хотя, что уж там, молоть языком. Он ведь с нею, по сути, что уж тут удивляться, не так и хорошо был знаком. Ну, что он знает о ней вообще? Говорила. Помнит. Замужем была. Бросила мужа. Гулял он в стороне. Теперь живет у него, на его квартире, которую он, уходя, оставил ей. Ей, двадцать три, скоро ей будет. Всего, казалось, ничего. Неужели, а и правда, запала она? Хотя он, сам, прекрасно понимал. Что ж тут обманываться, от их знакомства, все равно, и это без всяких там голов молок, видно, ничего у них не получится. Первое, это в возрастном плане. Она старше его. Поэтому, и сам без посторонних подсказ, понимал, повозятся чуть, потреплют друг друга нервы, разбегутся. Да и, не надо еще забывать. Ему ведь еще, учиться сколько надо. Ну, и, что, работает? Этого все равно не достаточно сегодня, чтобы жить вместе. Но молодость, и любопытство, видимо, перевесило все его сомнение. Выходит, чем – то она ему, все же запала в прошлый раз, раз позвонил к ней сразу, как только сошел из поезда.