Николай Бажов-Абрамов – Что имеем, не храним, потерявши – плачем (страница 16)

С помощью Марии Петровны, он все же, чуть покушал. После, из самовара, который углем топился, попил и чая. Чуть, конечно, от этого завтрака взбодрился, почувствовал прилив сил. Затем снова, вместе с Марией Петровной, вышел на крыльцо, присел, закуривая свою очередную сигарету. Мария Петровна, ему ничего не сказала, что он, Володька, курить начал. Да и сыновья её, что уж там, тоже пыхтели. За бесплатно еще. Если верить сыновей. У попа, рядом с монастырем, был магазин. Там у него и спиртное продавался, и сигареты. За то, что они работают у него, он угощал их сигаретами, и водкой. Дома еще сдерживали себя, а на улице, оба сразу хватались за курево. По началу, она злилась, колотила их кулаком, непутевых, по спинам; смешно даже, отсылала воздушно еще попу свое проклятие, что курить он их приучил. Но толку. Вскоре отстала. Поняла, её доводы не доходят до них. Махнула на это рукою. «Главное, – говорила она себе, – голову не теряли, при нынешней такой жизни».

Гордилась она, конечно, сыновьями. Ну и что! Не всем же ученными быть. Кому – то надо работать и на земле. Слава богу. Оба рослые, здоровые. Не болеют. Год всего между ними разница. Скоро, старшему сыну, в Армию. Но ей, по-матерински, все равно страшно, как бы и её сына, не отправили служить в Чечню. Убивают же там солдат. По телевизору показывают. И сын, говорит. «Раз надо, куда я денусь, мама. А достать справку, как ты советуешь, кто её мне даст? Справку эту…». Пока не трогают, а завтра…

– Володька, ты как? Я пойду, может? Дома много дел. Да и дочерей надо в школу проводить. Ты как, здоров – то сам? Ладно. Попозже забегу. Расскажешь мне, как ты с отцом там поговорил.

Она уходит, а Володька все еще сидит, тоскуя своим вынужденным одиночеством. Он, конечно, понимал, разговор с отцом ему надо. Но проще было бы ему сейчас. Встать, схватить свою дорожную сумку, отправится назад в город. На кладбище был. Тут теперь, ему в деревне, просто делать нечего сейчас. Знал он. Отец ему при встрече, ничего нового, все равно, существенного не добавит. А смотреть на него, как он изворачивается от его ответа, этого удовольствия ему, даром не надо. Конечно, ему жалко, терять эти дома. Бревенчатый дом, еще добротный был. Еще несколько десяток лет простоит. Да и каменный, новый дом, было жалко ему терять. По сути, он, если откажется от этого добра, у него за душою ничего в перспективе не будет. Бомжатником, бездомным, по сути, окажется. А сегодня иметь свой собственный дом, пусть даже, если он совсем в город переберется, у него все равно не будет в обозримом будущем своего дома. На зарплату журналиста, где он сейчас учится и работает в областном городе, не заработать ему не в жизнь. А перебраться куда – то в Москву, как другие делают сегодня, на работу, он еще не закончил вуз. Так что, хочет он, или не хочет, а забежать в сельскую администрацию все равно ему придется, и переписать эти дома на свое имя, тоже, видимо, надо. Он не совсем же идиот. Но прежде всего, почему он так решил? Ни с того, ни сего, пришло ему в голову, позвонить к Моно Лизе, посоветоваться с нею, на счет этих домов. Почему он решил загрузить своими проблемами и её? Отчаяние? Или, тут, он почувствовал родственное к ней чувство? Так как она, его старше и опытнее в этих делах, что ли? Трудно было сейчас понять его логику.

– Ладно, – говорит он, отбрасывая потушенную сигарету перед собою. – Надо, когда – то, все равно, встретиться с отцом. Пусть это будет последним наша встреча, но надо все же, когда – то поговорить с ним.

Решительно встал, зашагал к направлению к сельской администрации. Хотя он и не уверен был, что отца в этот час застанет там. А пойти к ней, где он жил? С этой? Он знал её, и знал где она жила. Но как это получилось бы, эта его встреча у нее с отцом? Ему ведь сейчас, хотелось встретиться с ним, без постороннего глаза. А у нее, он отца знал, понимал, ничего там не добьется. Ему некуда идти, он зависим теперь от нее.

Улица, по которой он шел, был вымощен гравием, добытый из того карьера, в тех еще времен, когда в деревне колхоз тут был. Дорога не ровная, в колдобинах. Машин теперь больших, в деревне мало, не как, в прошлые те года, впору социализма. Их давно разграбили, сдали на металлом. Где – то, у кого – то еще, видимо, сохранились машины, выкупленные у колхоза, но теперь, что ими делать? Работы все равно в деревне нет. Потому и дороги такие тут, выходит. Под ногами попадались даже внушительные комки гравия. Он в таких местах,– он ведь под ноги не глядел, когда шел, – проскальзывал от этих комков, лавировал руками, чтобы не упасть.

Что интересно. Он на это особо обратил. Никого он в пути не встретил, пока шел сюда. Было пусто, как в пустыне. Только небо, высоко висело над его головою, высвечивая своим серо – голубым цветом. А дома, вокруг, будто как – то, были вымершие.

Так не бывает, он знал. Раз в деревне еще школа была, еще её не закрыли «либералы», и еще не успели превратить идиотов, подрастающего поколение, должно же быть в нем люди. Но где они? Даже возле школы их не видно. Или еще рано? Куренков посмотрел на часы на руке. Время на его часах, показывало половина уже восьмого. Время, конечно, еще мало. Выходит, сколько же времени, тут он уже в деревне? Четыре было, когда он сошел на станции, из поезда. Минут десять стоял еще, разговаривал вокзальным милиционером. Затем, поехали с Иваном, от той станции, в свою деревню. После еще на кладбище еще проторчал. Минут двадцать. Да и тут еще. С Марией Петровной. Выходит, время еще не так и много прошло. А тут, не переступая еще порог администрации, он уже понял, там заперто еще дверь. Так как, действительно, было еще рано, приступать к работе. Поэтому, чтобы не терять по напрасно время, он все же решился дозвониться до Моно Лизы, поговорить с нею, посоветоваться, что ему в таких случаях делать.

Подключилась на его звонок, она сразу. Будто она ждала, специально, в этот час звонка его.

– Снова привет, Володя. Ты что там сейчас делаешь?

– Стою у порога сельской администрации. Видимо, я рано подошел.

– От меня чего ты хочешь?

– Сам не знаю, чего я хочу от тебя, Лариса. Плохо мне. Дождаться тут отца мне, или плюнуть, все на это, отправится обратно в город?

– Ты ж хотел, Володя, переписать дом на себя? Так делай это. Что ж такого? Бомжатником, бездомным же, ты как я понимаю, не хочешь в будущем?

– Да я, понимаю, Лариса. Все правильно ты говоришь. Надо. Но чувствую я себя сейчас скверно. Нет никакого желания встретиться сейчас с отцом.

– Когда – то надо, Володя, с ним встретиться. Не откладывай на потом. Дождись администрации. Все будет у тебя хорошо, Володя. Я жду тебя.

– Спасибо, Лариса.

После разговора с нею, а и правда, легче ему стало дышать, от этого деревенского, утрешнего воздуха. Рядом с администрацией, недалеко, ухали, сброшенными листьями, вымахавшие тополя. Ветер, все же был. Он забыл надеть поверх свитера, куртку, потому чуть продрог. Пальцы у него даже онемели, от прохлады утра. Зябко повел руками по плечам, и не произвольно, зевнул. Сказывалось, видимо. В поезде он не спал. Всю ночь просидел у купейной стенки вагона, думая о всякой всячине, что взбредало ему в голову. То ему, казалось, письмо, который он получил якобы от мамы, кто – то сильно над ним пошутил. То, наворачивались, просто так, на глазах у него слезы. И потому ему было неудобно, перед другими пассажирами. Конечно, он старался прятать козырьком ладони, эти свои слезы, катящиеся у него из глаз. Измучился он, поэтому в поезде. А сейчас – т о, что делать ему? Выходит, как Моно Лиза советует, надо ему, все же, дождаться администрации. Он ведь, от этой встречи с отцом, ничего не терял. А лишний раз, посмотреть ему в глаза, может это в дальнейшем, возможно и пригодится. Он же журналист, обязан знать, как другие, в этих непростых делах, ведут себя. Это ему и любопытно, да и знать, потаенные мысли отца, ему не вредно. Он же, не совсем уж пропавший, вроде. Понимает, видимо. Сын, все же он ему. И он, конечно, за неё, не откажется от него. Да это, было бы дико. Поэтому ему, он знает, не надо слишком волноваться, с этой вынужденной встречей с отцом.

Наконец, прошел мимо администрации, школьник, спешивший в школу. Следом, другие потянулись. Улица стала наполняться людскими голосами. Ожила деревня. Не умерла, оказывается, она еще. Замшелые либералы, со своими думскими законами, еще не совсем успели сломать её хребет. Вдали, у опушки леса, неожиданно грохнул колоколами, монастырская церковь. Звон его, долго еще эхом, ударялся по деревне. Выходит, время уже восемь. Сверился с часами и он, что у него на левой руке. Недолго ему теперь ждать. Это же не город. Там администрация начинает работать с девяти утра. А тут деревня… Но, видимо, и тут, изменились порядки. А пока он, что ж, встанет тут в сторонке у косяка, прислонившись спиною к двери, закурит свою очередную сигарету, до прихода администрации. Ему теперь, некуда торопиться. Дома, ему делать уже нечего. Там тоскливо без матери, пусто. А тут он, хоть понаблюдает, за жизнью своей деревни. Он же журналист. Может быть, очерк какой, о деревне напишет. Зачем ему терять время. Ну, и, что ему, чуть прохладно. Так всегда бывает по утрам. Скоро, выглянет солнышко. Потеплеет, может чуть. Хотя и осень, уже конец сентября, но лето еще не закончился. Лето сухая была, горели леса вокруг. Дождь, если и капнет вдруг на землю, зачем ему от этого бояться. Надо воспринимать, как она и есть. Так думает он сейчас, вдыхая вместе дымом сигареты, этот утрешний загустевший воздух. Тоскливо, конечно, ему тут одному. Ведь он человеком был, как мотор, бегающий, по утрам в редакцию газеты: на летучку, и в университет. Всегда был подвижным. А тут он, находился, как бы заглохший мотор. Стоит, сам не знает, зачем стоит. Добежать бы ему сейчас до отца, поговорить с ним, нет, прирос к этому косяку двери администрации. Непривычно ему тут, или ему только это, кажется? Сигарета выкурена. За следующим лазить в карман, а стоит ли ему это делать? Во рту у него, будто мухи «наследили» язык – горечь. Слюнки даже, у него загустели, от этого табака. Ему еще, после как переговорит с отцом, надо еще будет добежать до магазина, купить бутылку водки, а дома, помянуть маму. Но завтра, он точно уж, уедет. Казалось, невольно, он в своей малой родине, как бы чужой, как и гражданам сейчас, у этого сообщества. Родина, будто, а и правда, стала, для всех сегодня, мачехой. Поэтому, больше у него нет сил, торчать в своей деревне. Скорее бы в город, в университет, своим ребятам, к Моне Лизе. Надо ему, все же позвонить было и к Маринке. Как – то, не серьезно с нею он поступает. Знал он ведь её телефон. Кто его там, тормознул не предупредить, что он срочно уезжает в свою деревню? Или тот, конфуз, происшедший с ним, там по дороге в редакцию, или все же участь Моно Лизы, которая в то утро, не прошла мимо него. «Жизнь, такая она штука, не разберешь сразу», – говорит это вслух Куренков, закуривая свою очередную сигарету. Подкуривая сигарету, он услышал сначала голоса, идущие в его сторону людей. Потом, когда они вышли, из – за угла забора администрации, увидел по протоптанной тропе, впереди отца, следом, чуть отставшего от него, и эту Люду.