Николай Бажов-Абрамов – Что имеем, не храним, потерявши – плачем (страница 15)

– Ты где? – сонно переспрашивает она у Куренкова. – Я, Володя еще сплю. Ты уже доехал?

– Я у ворот кладбища, Лариса. Боюсь я. Жутко мне.

– Ты, Володя, сильный. Я знаю. Ты сможешь. Ты где – то сидишь?

– Я на корточках, у ворот. Боюсь переступить. Плачу.

– Я тебя понимаю, Володя. Встань. Иди. Поклонись маме. Положи венок на её могилу. Ищи её, где свежие могилы. Не заблудишься.

После разговора с нею, он, вроде бы, даже чуть успокоился. Он встал, дёргано отряхнул с себя, и, оттирая слезы рукавом, вошел с трепетом в ворота кладбища. Даже позабыл перекрестить себя.

Могилу мамы, он отыскал без труда. Ее и не надо было искать. Она была похоронена в той части кладбища, где её мама, была похоронена. То есть, бабушка его, которую он помнил, конечно, смутно. Но все равно ему было страшно подходить к могиле сейчас. Почему она умерла, ему еще предстоит узнать, когда домой придет, сходит, вынужден он дойти до него, поговорит с отцом. А пока положил на мамину могилу венок, привезенный им собою, из города. Прикрепил, прижав холодными комками глины. Его даже не удивило, что могила мамы сейчас была голая, с возвышающей глиной земли. Выходило, никто ей на могилу не положил венок, после закапывания ямы. А так, над её могилой, было тихо.

– Пойду я, мама, – шёпотом говорит он, пятясь задом.

Затем, выходя из – за калитки кладбища, и поправляя на плече сумку, тихо бредет в задумчивости по дороге.

От самого кладбища, деревня его, в пятистах примерно шагах. Дорога шоссейная. Нелегко шагать ему, по этим камням, вымощенным. Но тут ему, уже немного уже осталось. Скоро дом его родительский будет виден. Тихо вокруг, уныло. Ни одного живого на его пути. Будто все вымерло. Да тут и кустов не было. Все было как на ладони. Идущий по дороге человек, далеко был виден.

Когда он вошел на свою улицу, а улица, родительского дома, стояла почти в центре. Там же, поодаль, размещался в старину, при советах: правления колхоза. Он и сейчас стоял приземисто, как усталый путник, остановивший передохнуть от дальней дороги; магазин, чуть в стороне, перед школьными садами, – отгороженный забором. Штакетники от забора, уже от старости вылиняли, грибками обросли, смотрелись серовато.

К своему родительскому дому, он подошел в одиночестве. Никто из соседей не выбежал. Хотя и, видимо, деревня же, из окон домов наблюдали, отогнув чуть белую занавеску, и, конечно, узнали, кто по улице идет, но все равно никто не выбежал. Или, а и правда они, боялись сейчас, грозного вида младшего Куренкова, или просто замешкались, от неожиданного воскресения его тут, посреди деревни. Но, как бы там не было, все же пришлось ему в одиночестве дошагать до дома родного крыльца. А у крыльца, будто он кем – то остановленный, усталым взглядом осмотрелся по сторонам. Затем, вздыхая, опустился на верхней ступени, крыльца. В дом, сразу зайти, почему – то ему, вдруг стало страшно. Хотя и знал, дом никогда не запирался. Деревня же. Что там было красть. Сидеть тут на крыльце, конечно, ему, а и правда, несвойственно. Но, а что ему было делать? У него просто сил не было, заставить себя войти в дом. Он знал, его там никто не встретит, не улыбнется, не вскрикнет, не обнимет. И даже, не выбежит навстречу, распахнув руки, а торчать там, в пустом доме – это так ему страшно. Натыкаться на фотографии родных людей, на передней стенке комнаты, где обитала его мама. Там он знает, и его фотография висит, по окончании средней школы. Мама,– помнит он, – сама на стенку приклеила это фото, на видном месте, чтобы каждый раз видеть его.

Ладно уж, посидит он тут. Отдышится. Может, кто из соседей вылезет потом из дома, подойдет, поздоровается.

Сигарету он уже выкурил. Видимо, все же нервы, снова он полез в карман за сигаретой. Отправил в рот. Прикуривая сигарету, заметил, как от соседей, в окне, мелькнула тень. Затем выбежала из темного проёма двери сенца, и эта соседка, которая известила его своим письмом о смерти его мамы.

*

– Володька! – вскрикивает она, подбегая к крыльцу, где он сидел.

– А, это вы, Мария Петровна, – отзывается ей, Куренков. – Приехал, вот, по вашему письму. Почему не дали сразу телеграмму? Папа, что он совсем «чиканутый» у нас? Не понимает, я еще есть? Он все также с нею живет?

– Живет, Володька. Живет, антихрист. Запретил он нас, дать тебе телеграмму. Это я уж потом. Извелась. Спать не могла. Написала к тебе письмо. Ты разберись. Слышала, они хотят переехать в этот каменный дом. Разберись, разберись, – говорит она, хватаясь за свою тощую грудь. – Ты надолго – то приехал?

– Не знаю. Учусь я еще. Сами знаете.

– Поняла, поняла Володька. Подымайся. Войдем в дом. Неудобно. Люди видят. Ладно,– дёргается она. – Чуточку погодь, сейчас я. До дома добегу. Я быстро. У тебя ж там поесть, ничего нет. Ты ж с дороги голодный. Господи! Я сейчас, – И ничего не говоря, бежит обратно к себе. Вскоре, она снова показывается на улице, держа, в большой тарелке: кусок, какого – то сваренного мяса, яйца, хлеба и ведро воды.

– Кушать же ему надо, – говорила она на ходу, разговаривая с собою. – В доме у него, знаю, шаром покати, ничего ж нет. Горе – то, какое. Сидит. Пропадет ведь? Весь потемнел.

Раньше, в его памяти, она как – то тихая, вроде, была. Семья, конечно, у нее большая. Четыре рта. Два сына. Уже взрослые. Погодки почти его. И эти девочки, дошколята. Четыре рта. А с ними, шесть ртов. Слава бога, вовремя спохватились, в огороде, вроде, все посадили. Картошка своя. Лука тоже. Огурцы, помидоры, капуста, свекла, все свое. Еще на зиму, дополнительно, в хлеву, поросёнка держали. К зиме, с мясом будут. Еще и корова у них есть. Но, в этом году сухо было, сена мало сготовили. Придется ремни потуже затянуть им. Муж у неё, еще в силе, подрабатывает. Повадился, ездит на заработки, то в Москву, то, Нижний… недавно, вот, оттуда он. С деньгами приехал. Но больно уж сильно похудел, он там у неё. Видимо, на сухом пайке сидел. Глядеть на него больно. Говорит еще, к зиме поедет в Москву. Строить там какой – то дом. Дай бог, здоровье бы ему. Так рассудительно разговаривает, она сама собою, в каждый раз, когда он временно оставляет семью, отправляясь на эти вынужденные заработки.

Все это она, собрала на скорую руку. Что под её руку попадалась. Сыновья, уходя утром шабашничать – строили они у одного продвинутого местного попа, для него каменный дом, с основания, мясо не стали есть. На столе он так и остался. Никто не стал есть. Яйца приготовлены были для дочерей. Ничего, она еще до их школы, успеет сварить. Молоко у нее еще есть. «С голоду не помрут, – говорила она, торопливо собирая со стола, для Куренкова младшего этого кушанья. Она ведь догадывалась, он с дороги голоден. – Хорохорится сам еще. Присел, у всех на виду, на крыльцо, бросает вызов своему отцу. Господи! Что делается – то…»

Бесстрашная она была женщина в деревне. Все плачутся, от этой нынешней плохой жизни, ругают почем зря этого алкаша Ельцина, а после, за одной, и этого его преемника – премьера, в придачу. А если уж совсем ей плохо становилось, просто всем говорила: «Что плакаться, слезы напрасно лить. Никто ведь нас не поможет. Кому мы нужны теперь. Мы брошенные. Колхоза же нет». Муж у нее, последний раз шабашничал в Нижнем Новгороде. Денег в доме нет. Даже сахара купить, не было возможности. Дочери капризничают, кричат на нее. «Без сахара, чаю не будем пить». Нашла ведь выход. И деньги, кое – какие нашлись. Продала заезжим татарам барана, которые с рынком в районе связаны, последнего, который у нее, во дворе был, вышла из трудного положения. А там и муж приехал с деньгами. Немного привез, но было радостно ей, что в семье теперь, есть какие – то деньги. А Володьку ей, конечно, жалко. И с отцом его, теперь ей не понять. Мужик, как мужик был. Первый коммунист был в деревне. Пример с него все брали. А что учудил? Связался с этой, работающей в местной сельской администрации, то ли секретарем она там работала, то ли, еще кем.» Их там сейчас не поймешь, чем они там занимаются. Подобрали эту власть, делают, что хотят с нами»,– говорила она иной раз мужу, плача, на его груди, изредка навешавшей ей, из разных городов.

– Володька, – обращается она Куренкову, все еще сидящего на крыльце, у своего родительского дома. – Ты бы зашел в дом. Я тебе бы подогрела завтрак. Покушать же тебе с дороги надо. Что ж, ты так, убиваешь себя, – оттирая подолом мокрые глаза, говорит она, помогая подняться ему с крыльца. – Идем, идем в дом. Покушаешь, потом, делай, что хочешь. Хочешь, сходи к отцу. Поговорить надо тебе с ним. Он тоже теперь, отшивается в сельсоветских кругах. Не знаю, какую он должность там отхватил. Взяли его туда, люди говорили. Говорили еще, или просто болтают, эта его она способствовала, чтобы он там трудился.

– Схожу обязательно, Мария Петровна. Спасибо вам. Я сейчас заходил по дороге к маме, на кладбище. Венок я положил на её могилу. Почему она умерла? Она же еще молодая. Не болела? Не жаловалась?

– Спроси у отца. Он все знает. Знаю только. Об этом в деревне, вовсе болтают. И я молчать не буду. Накануне к ней, заходила эта, вертихвостка, с которой он теперь сожильствует. Не знаю. Что там между нею было? Этого я не могу сказать. Утром, после нее, мамка твоя, Володька, почувствовала себя плохо. Я была с нею тогда. К обеду, при мне, закрыла глаза. Так поспешно и, ее похоронили. Отец твой больше расстарался, чтобы её не резали.