Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 78)
В полдень перерыв на час. Нас собирают, строят в ряды и уводят в лагерь. Обед теперь нам достает дневальный: это облегчение. Я тороплюсь, чтобы успеть минут 20 поспать. Кормят не хуже, чем на 16ой. Недавно были битки из конины. Очень обрадовался им. После короткого сна снова дребезжание рельсы, и снова мы в строительной зоне. Там «буксует» машина (застряла в грязи) — там разбился кирпич при разгрузке — здесь плохой балласт (глинистый), а там снова растащены доски! А то вдруг затишье. Темнеет. Меркнет зоря — но звезд еще нет. Солнце село — недавно. Нас ведут домой. Тут в нашем бараке, где нет теперь перегородки, писание справок, разноски по книгам прихода и расхода. После совещания «разнарядка», оформление сведений, перебранки — наступает ночь. «Где же ты — тишина?»
Целую тебя, Сонюшка.
P. S. Сонюшка, день кончается. У вас сегодня выходной, их у нас нет, за исключением выходных часов во время сильных дождей. У вас еще день. Я буду спать, когда у тебя соберутся гости. Кто-то будет? О чем будете беседовать? Как мне хочется, чтобы тебе было, моя любимушка, хорошо по-прежнему. Чтобы день этот не омрачала тень, брошенная мною на твою жизнь. У меня день был трудный. Конец месяца. Отчеты. Очень хочется сейчас лечь, свернуться котенком, согреться, уснуть и тебя увидеть во сне. Добрый же тебе, хороший, хороший вечер, очень люблю тебя.
Обнимаю и целую.
Ну вот, дорогая моя Сонюшка, я опять за письмом к тебе. А от тебя снова нет уже неделю, т. к. не ездили в Лесозаводск. Сегодня, может быть, привезут, но меня еще до получения письма потянуло писать тебе, моя любимушка. Дожди кончились. Внезапно пронеслась гроза. Но часто дуют сильные и холодные ветры. «Опять разговор о погоде за неимением тем», — подумаешь ты, но ведь я сейчас так завишу от погоды. А сегодня и ветра нет, и солнце светит так ласково.
Надеюсь, что мое последнее письмо от 12го ты читала без огорчения. А я как рад твоему письму о наших молодостях, как хорошо ты его написала.
Видимо, ничего из моего перевода в Ружино не выйдет. Ну что ж — и здесь жить можно. «Будьте же довольны жизнью своей». Выпадет ли мне редкий счастливый жребий — благоприятного пересмотра. Вчера читал газету, и все трепетало во мне. Лит. Музей организует Лермонтовскую выставку в Колонном зале. Счастливые. Все вспоминаю свою Герценовскую. Какой это был праздник для меня. Это моя лебединая песня. Вспомнил опять слова быв. матроса, нашего техника. «Нам всем жаль сворачивать эту выставку, а ведь Н. П. ее в своей душе унесет». Как живо я помню и всю работу, и все экспонаты, и всех посетителей.
Там же в газете читал, что мой знакомый Б. Асафьев — написал на сюжет Лермонтова — балет, что мои знакомые артисты МХАТа Раевский и Карев — организовали новый филиал МХАТа, где ставят чеховскую «Чайку»[696], что мой знакомый Ю. В. Готье[697] — читает лекции об Украине и Белоруссии. Да, жизнь идет. А я… Случай, судьба? До 1919 г. я не чувствовал ни рока, ни случая в моей жизни. Мой брак был для нас — по платоновской идее — сочетанием двух единых, восполнением друг друга и незаменимых. Жизнь текла дальше, и я все больше стал бояться случая ли, рока ли. «Нас всех подстерегает случай. Над нами призрак неминучий»[698]… Так и это. Когда я думаю о нашем браке с тобой, у меня уже нет уверенности, что иначе не могло быть. Ведь кто знает, если бы Тат. Бор. была свободна[699], не пережил ли бы я большего искушения, и, м. б., только вся обстановка Ленинграда помогла бы мне: «Дома и стены помогают». И все же я не хочу и не должен считать нашу встречу и соединение случайностью. В особенности когда теперь — издалека оглядываешься на весь путь, пройденный нами — начиная от северной поездки. Как ты чувствуешь, воспринимаешь его. Может быть, это слово нехорошее, но я не могу заменить его — что-то закономерное было в нашем сближении. Правда? Если это так, то не может быть, чтобы все так кончилось для нас. Я еще верю в свою звезду.
Сейчас стали появляться книги, прочел учебник истории. Я понимаю, что он не получил 1ой премии. Где же диалектический материализм? Разве есть там выдержанная, а не случайно прорывающаяся оценка событий в условиях своего времени? Разве есть картина развития государственности? У Нестора уже была правильно поставлена задача — «Как есть стала русская земля»[700]. Вот это нужно понимать. Прочел и роман Фадеева — «Последний из Удэге», где описаны не под своим именем Владивосток и наши места Уссури. Кое-что в положении героини, но не в ней самой — общее с тобой. Будет охота — прочти. Сильное влияние Льва Толстого.
У меня сегодня на душе тихо и ласково. Хочется так быть рядом с тобой, голову положить к тебе на колени, ощутить руку твою на своих волосах, увидеть склоненную твою голову над собою. Сонюшка, неужели же никогда? А помнишь стишок, что говорил мальчик, живший в квартире с сестрами, про белочку. «Хвостик — одеяло, укроется и спит — пускай себе метелица бушует и шумит». Метелица очень разбушевалась. А укрыться нечем. Так беспокойно о детях. Последнее письмо было в начале августа. Летом писали хорошо. До сих пор никаких вестей о Сереже.
Ну вот, Сонюшка, сразу два письма, одно об Отелло (спасибо Валентине Михайловне), другое о посылке. Как мне стало хорошо. Ты, конечно, не можешь и представить себе моей радости от твоих писем. Как жаль, что тебе не дадут справки о результатах пересмотра. Тут одному заключенному отменили приговор в январе, а он выехал лишь в августе. «А годы проходят, все лучшие годы!»
Очень обрадовался вестью о посылке. И деньги в посылке, и диуретин получил и принимаю. Деньги целы. Трачу на себя.
Аппетит сейчас хороший. Ремонт у нас кончился.
Разве можно сострадать «бранным подвигам». Что-то Радлова не поняла у Шекспира[701]. А помнишь, как мы мечтали пойти вместе?
Но ты ведь вспомнишь меня. Правда?
Дорогая моя, милая моя, повисли низкие, свинцовые тучи и застыли. Выпал первый снег, и от него такой свежий, чистый запах. На душе покойнее и покорнее (своей участи). Пришли извещения — сразу на две посылки, и от этого стало так ласково. И огонь в печи — шумит, трещит — тоже ласково.
А дни последние трудные были дни.
Вчера была почта — но без вестей от тебя. Я пока не волнуюсь. Но очень, очень беспокоит бесконечное молчание г. Пушкина. Последнее письмо получил в первых числах августа. Такого перерыва не было еще ни разу. Нет письма и от Ив. Мих. Вероятно, семья против, чтоб он был написал мне. За эти дни пробушевала метель, но снега мало. Я мерзну от непривычки. К счастью, можно забежать в отстроенный нами дом, еще не занятый, и погреться. Вчера привезли пачку ответов на жалобы — все «оставить без последствий». Отказов несравненно больше, чем освобождений.
Мне все вспоминается отрывок, услышанный давно, давно — в ранней юности: «Догорели огни, облетели цветы, непроглядная ночь, как могила темна». Что это за отрывок, какого поэта слова, может быть, отрывок из песни. Не помню.
Стараюсь представить твою жизнь как можно ближе, ощутимее. Я понимаю и твою тоску об утрате. Но знаешь, Сонюшка, не было ни одной секунды, чтобы у меня была мысль о том, чтобы ты была здесь, а я дома. Это просто чудовищно. А ты неоднократно уже писала об этом. Да, конечно, тебе было бы несравненно тяжелее.
Пишу плохо. Руки замерзают. Вероятно, на днях дадут рукавицы.
23го/IX. Писем твоих все еще нет. Вчера неожиданно вспомнился мотив «Под крышами Парижа». Я его до сих пор не мог припомнить, и вдруг неожиданно он всплыл в памяти. И вспоминались мне живо наши посещения кино. Помнишь, как я потерял билеты на этот сеанс («Под крышами Парижа»)[702] на Пушкинской площади, которая, увы, тоже фигурирует в моем деле. А контролер поверила мне, что билеты действительно мной куплены. А вернувшись домой, мы их нашли — помнишь? Потом этот мотив часто поздно вечером играли на рояле. И мне вспоминается наша комната. Свет потушен. Неровные пятна светят с улицы, ложатся на пьянино, диван, столы и полки с книгами. Я слышу твое ровное дыхание. За шкафами и ковром спит Сережа. У нас тишина. Это было вчера, а может, это было полвека назад. А сейчас топчаны и нары, свет всю ночь от электрической лампы.
Тех. учётчик подсчитывает выработку за день. Чей-то ропот бессвязный во сне, за окном шипение машин — ночной подвоз. Все чужое, чужое. Жизни мышья беготня[703].
24го. Хотел дождаться посылки — и отправить в конверте, но нельзя. Вчера опять приехали из Уссури без посылок и почты. Один написавший доверенность 10/X — вот уже ровно 2 недели ждет посылки. То, что писем давно нет, еще хуже.
Я устал от одиночества в людской толчее. Весь день, до позднего часа — она не стихает у нас. Без конца, без конца.
В моей жизни здесь не могу найти никакого смысла. Настроение у людей подавленное и какое-то ко всему равнодушное, кроме своего ежедневного пайка.
Ничего для познания жизни я больше не получаю. То немногое нужное, что мне еще следовало от жизни здесь получить, я уже получил. Сейчас ощущение пустоты. Я здесь ни в чем не могу уловить ритмов, в особенности в быту. И только твои письма поддерживают волю к жизни. Это очень точно. Ну, мой дорогой друг, — до свидания в следующем письме.
P. S. Сонюшка, я не ропщу, я хорошо понимаю, что и здесь жизнь. Могло быть для меня много хуже.