Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 60)
Не прочтешь ли ты из моего письма о любви Валентине Михайловне?
До встречи в следующем письме. Целую тебя, моя горячо любимая. Твой Коля.
Пиши мне о своих музейных делах, мне они интересны и из‐за тебя, и из‐за своей былой работы.
Сережа работает в газете. Это хорошо. Но я боюсь, что это означает, что он бросил курсы.
При случае поздравь от меня Лозинских с получением знака почета[592].
Дорогая моя Сонюшка, прости, кажется, и я напутал в №№. Еще письмо от тебя от 29/I. В нем ты еще полна надежд; что случилось за эти дни до 3-го, что привело тебя в такое грустное настроение? Или особых, новых моментов не было. О выезде комиссий по пересмотрам дел говорят и у нас, но все это только слухи. Если они оправдаются, я заявление, конечно, подам. Получил письмо и от Танюши, очень порадовавшее меня. Она пишет, что собирает разные пушкинские издания и книги о Пушкине. Над ее письменным столом висит портрет Пушкина в красной раме.
Я надеюсь, что ты несколько после последних моих писем за меня успокоилась. Приступы кончились. Я чувствую себя опять хорошо. Южное солнце (мы на широте Одессы[593], что не мешало температуре спускаться ниже 40°) берет свое. Дни стоят ясные, днем тает. В воздухе пахнет весной. Я переехал в другой барак, где народа мало, живут и десятники. Много тише. Этот барак, где я прожил 3 недели, меня очень утомлял. А главное — противно было общаться с людьми, которые тебя же обкрадывают, а после этого не стесняются обращаться с просьбами. Ты, может быть, сердишься на меня за то, что допускаю эти кражи. Но уверяю тебя, что многие очень внимательные люди, только и живущие мыслью о материальных благах, были жертвами таких краж. Ведь это же воры-рецидивисты, очень спаянные и искусные, как фокусники. Ну, будет об этом. Словом, я не с ними больше и чрезвычайно рад этому.
В нашу колонну переведен и наш медпункт, т. к. переехали Романец, которая ко мне уже давно очень хорошо относится, и санитарка. Последней я, конечно, особенно рад. Между прочим, из Москвы она получила от сестры письмо тоже с извещением о выездах комиссий на места для пересмотра дел.
Вчера был наш спектакль. Я его не видел, т. к. сидел за кулисами и суфлировал. Артисты ролей совершенно не знали, и это меня очень нервировало. Но в публике был смех. Чего больше? Ставили водевиль Каратыгина о рассеянном человеке (это известный водевиль «Вицмундир»).
Мне очень приятно, что ты перечитывала «Войну и мир». Аустерлицкое небо я очень хорошо помню. Но понятие вечности для меня очень значительно. Оно не убивает, а возвышает то, что в жизни подлинно ценного, лишь лживые ценности — к которым стремился Болконский — меркнут пред лицом вечности (честолюбие, славолюбие и т. д.). Но не любовь. Вспомни раненого Болконского после Бородина, когда он встречает Анатоля.
Сонюшка, милая моя, хорошая моя, будем ли мы когда-нибудь вместе или нет, но наша любовь будет с нами. Правда. Ты далеко, но ведь можешь же ты почувствовать на себе мой взгляд, полный любви.
Целую тебя, моя Ярославна.
Дни стоят ясные и теплые, тает. Совсем не то, что в прошлом году. Тогда были ужасные метели. Весна будит мечты даже в старике 50-ти лет. Эти мечты надежды — которые и мучат, и поддерживают одновременно. Было ли бы лучше, если бы их не было? Не скрою от тебя, что я, хотя с работой и справлялся, должен был сдать сегодня весь материал своему предшественнику, который, на мою беду, вернулся из штрафной колонны. Он техник и сможет нести двойную нагрузку, ему и карты в руки. Меня обещают устроить, но я вижу, что это трудно, т. к. предпочтение отдается не моей статье (да еще не с первой судимостью). Во всяком случае, надеюсь, что на тяжелые работы не попаду.
Приступы малярии за это время не возобновлялись. Вспоминаю, как тяжел был предпоследний. Состояние как в Коктебеле, но сил-то меньше. Полузабытье-полусознанье и, конечно, мысль «быть может, конец». Переполненный барак. Все время натыкаешься на людей. Особенно противны эти повсюду торчащие грязные ноги. Нары коротки, в головах узлы, и вот всюду торчат ноги. Вспоминался стих из детской книги о сороконожке. «Это плохо, если много ног». Слезающие с верхних нар задевают за голову, попадают в ухо, в нос. Крик и брань. Дурно пахнет от грязных одежд. Кроме того, беззастенчиво портят воздух. Это общий фон. А в эти тяжелые часы — меня терзали разговоры. Молодой парень читал письмо, полученное от заключенной. В нем много нежности, быть может, чувства вздуты, безусловно поверхностны, но писалось оно с увлечением, с верою в какой-то призрак любви. Слышала бы ты, как все слушатели (из уголовных) издевались над этой женщиной. А потом разговор зашел о растлении малолетних, и один малый, хвастаясь, рассказывал о своих похождениях в этой области. Мне становилось страшно. Неужели я так умру! «Собачья смерть». Но разве я был в жизни собакой? В смысле верности — да. А мне так хочется хорошо умереть.
Вот тени моей жизни, я охотнее пишу о свете или нейтральном. Будь за меня все же спокойнее. Организм к малярии приспособляется. А здесь, на колонне, повторяю, много легче жить. Жду от тебя новых вестей, а главное, самого факта — письма. Оно создает особую близость.
P. S. Нехорошо, что я отправляю это письмо. Оно не может не огорчить тебя. Потерпи, Сонюшка. Мы в нашей переписке слишком близко подошли друг к другу, чтобы скрываться. Ведь и ты, к счастью, стала много откровеннее. А главное — ты должна понять, что суть дела не во внешнем, а во внутреннем, а ты ведь сумела оценить мое общее душевное состояние. А это самое главное, главнее всего остального, не пугайся. Когда получишь ответ прокурора, ничего не скрывай и не медли с извещением. Помни, что окончательно надежда покинет меня лишь с жизнью. Мне нужна реальность, чтобы как-то внутренне строить жизнь. Когда я стою у края отчаянья, я всегда вспоминаю свою жизнь, это то же, что прикосновение Антея[594] к земле. А теперь у меня остался уголок своей жизни. Переписка с тобою и общая жизнь, которую я знал мало, в которую всматриваюсь пристально и все больше понимаю, что ее следует знать. Ведь правда — самое важное. Еще раз, Сонюшка, целую тебя.
Прости, дорогая Сонюшка, пишу тебе на последнем клочке бумаги. Сейчас написал заявление в КВО в г. Свободный[595], в котором прошу использовать меня по линии курсов, библиотеки, словом, ближе к моей специальности. Пишу по совету своего начальника. Он советует также обратиться непосредственно к начальнику строительства Френкелю[596].
Пишу тебе в ожидании прихода моего нового начальника по работе, который должен меня инструктировать. Но он как вольнонаемный приходит позднее (часы нашей службы не совпадают).
Как ты провела вечер памяти твоей мамы? Мне так было приятно прочитать, что ты с удовольствием ждешь своих старых знакомых.
Не грусти так обо мне, Сонюшка. Право же, я прожил очень хорошую долгую жизнь. Я еще более научился ее ценить, слушая рассказы о сотнях жизней мимо меня скользящих людей. Ты спрашиваешь себя, как бы ты чувствовала себя в лагере. От этой мысли у меня волосы на голове шевелятся. Положение женщины в лагере другое, чем положение мужчины, и влияние лагеря другое, и среда другая женская. Ты должна быть рада, что я в новой колонне. Здесь во всех отношениях легче. И видишь, уже и переписка наладилась, и посылка пришла.
Мне кажется, что моя лагерная жизнь (среди других товарищей по этапу) пошла по средней линии. У других хуже, у иных лучше. Но в отношении переписки, конечно, блестяще. Я тебе писал, что провожал 1938. За это сказал ему спасибо. Целую тебя. Твой Коля.
Ах, каким грузом лег я на твою жизнь, эта мысль гнетет меня.
Дорогая моя, любимая моя, Сонюшка милая, как мне опять хорошо: я регулярно получаю от тебя письма. Сегодня № 5 от 11 и № 6 от 12. Пишу тебе по окончании работ в нашей конторе. Пишу тебе в полном неведении своего будущего, нашего будущего, а ведь тебе оно уже известно, ты уже должна была получить ответ из прокуратуры. И мне хочется сказать тебе слова бессильного утешения. Обо мне не волнуйся — помни, что надежда во мне будет тлеть до конца моей жизни, но, увы, она только тлеет. Вот почему я готов к безутешным вестям от тебя. Я сейчас больше тревожусь за тебя, и мне хочется сказать: «Оставь все эти хлопоты, успокойся, поезжай куда-нибудь, отвлекись и отдохни от своего горя».
Жизнь моя в новой колонне налаживается. На службе мне трудно, правда, — целые дни и вечера потоки цифр без всяких оживляющих их мыслей проходят через мое сознание. Я решаю одну за другой элементарные арифметические задачи. Физический труд дает больше свободы сознанию — голова остается свежей. Но зато при новой работе я лучше сохраню свои силы и здоровье. Отношение ко мне начальства пока очень хорошее. Общее самочувствие мое лучше, чем в 188-ой колонне. Сейчас я учусь овладеть лагорифмической линейкой для ускорения вычислений, но я вспоминаю стихи, написанные обо мне, гимназисте: «Анциферов мое прозванье; какой в нем сокровенный смысл? Он тот, что для науки числ я не имею дарованья». Но я надеюсь скоро овладеть этой чудесной линейкой.
Меня очень обрадовало, что ты побываешь у моих сестер. Жду письма с описанием этого посещения. О какой сотруднице Лит. Музея ты мне писала, не зовут ли ее Елизаветой Владимировной?[597] Это очень симпатичная и содержательная девушка, и мне очень жаль, если она стала виновницей распада семьи. М. Д.[598] ей увлекался еще весной 37 г. У нее очень оригинальное лицо и какая-то особенная печальная улыбка. Меня удручает непрочность брака и любви даже в нашей прекрасной среде. Очень беспокоюсь за твой отпуск, мне так нужно, чтобы ты пожила в тиши и покое, окруженная хотя бы ненадолго заботой. И я, получая от тебя письма из «затишья», чувствовал бы себя хорошо, радуясь за тебя.