Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 58)
Отдохни от всего, отдохни от меня.
Милая, любимая Сонюшка, с перепиской прекрасно. Вот тебе картина получек: 14/I получил твое от 14/XII — № 16, 16-го — твое от 22/XII № 17, 24-го — твое от 24-го — № 18, 19-го — твое от 28 и 31-го/XII и 20-го — твое от 9/I № 22. Вчера же пришла посылочка колибри — в ней: шоколад, мармелад, мандарины, яблоки, сыр, чай, тянучки. Вот полный отчет. Сегодня подписал доверенность на получение твоей. Но очень боюсь, что завтра этап и придется все тащить с собой, если ее доставят завтра. Но точно еще ничего неизвестно. Основные темы трех твоих последних писем — Гогус, встреча Нов. года и посещение прокурора. Я тебе очень благодарен, что ты так внимательно отнеслась к Гогусу и его жене. Твои отзывы об них меня очень утешили. Мне так хочется для него счастливого брака. Прочла ли ты ему мое письмо о любви? Все же я опасаюсь, что полной духовной близости у них не будет, хотя между ними разница в годах та же, что у нас. Гогус очень требователен, и с ним нелегко. А как хорошо им это совместное путешествие в Москву и Ленинград! Как Гогусу будет радостно все показать своей молодой жене! Ну что ж, читал я эти твои письма и думал пушкинское: и пусть у гробового входа младая будет жизнь играть… Мне время тлеть, тебе же цвести. (Впрочем, Гогус уже не «младенец милый», а я еще не совсем труп.) Но вот эти слова как будто уместны — «тебе я место уступаю». Во мне тоже не было и тени зависти. Еще раз спасибо тебе за отношение к ним и то, что ты полюбила его. Снова вспоминаю Ялту, кстати, последнее письмо напомнило и Гагры, точнее — Гагрипшу. Встречу Нового года пережил, конечно, ярче, читая твое письмо, чем тогда, когда я сидел за письмами, а потом около 11 лег. Год сменил я во сне: «Счастлив, кто спит, кому в зиму холодную грезятся ласки весны»[576]. Мне, конечно, очень жаль, что не состоялась поездка Танюши. В эти годы, особенно в утреннем свете расцветающего сознания, так хороши «все впечатления бытия». Но знаешь (не сочти меня за сумасшедшего), у меня есть удовлетворение, что поездка не состоялась, и по совершенно изумляющим тебя мотивам: мне очень хочется впервые ей показать нашу Москву. Не пугайся, не думай, что это результат твоего письма от 3/I. Во мне какая-то двойная жизнь. С одной стороны, жизнь в письмах и мыслях о вас и тлеющая надежда на возвращение, с другой — какое сознание безвозвратности утраченного и конца жизни, постепенного замирания в сгущающихся сумерках.
Теперь о 3‐ей твоей теме — посещение прокурора и оживление надежд. Нет, Сонюшка, я не переоцениваю твоего сообщения. Ты правильно его оценила. «Чуть, чуть что-то сдвинулось». Прими скорее мой упрек за утайку «оставить без последствий» и за отказ принести вторично заявление. Это не нужно было. От этого я не впал бы в отчаяние, как теперь не поддамся «коварству надежды». Тебе, может быть, интересно узнать, что с каждой почтой (буквально) несколько заключенных нашей колонны получают письма из дома с извещением, что в их село вернулись взятые по изоляции, осужденные тройкой. Все твои последние письма заставили меня очень ярко ощутить милую, желанную Москву. Может быть, теперь ты уже отдыхаешь у И. В. и в лице его матери нашла ту добрую тетушку, о которой мечтала. Целую тебя много, много раз.
Ну, дорогая моя Сонюшка, я сейчас щедро наделен дарами судьбы: позавчера от тебя посылка, вчера 4 письма: от 17, 19, 26/XII и 5/I — № 23. Я снова почувствовал себя погруженным в атмосферу московской жизни. И болдинский зал, и Дворец пионеров, и твоя родня, и наша комната! А знаешь, я совершенно забыл о синей птичке. Ни разу не вспомнил ее, когда представлял себе нашу комнату, а когда ты напомнила так живо, вспомнил ее и кусочек елки, воткнутой между книг, к которой я прикрепил синюю птицу. Да, все это образы утраченной жизни, милые, ласкающие образы.
В посылке этот раз особенно был рад халве. Лит. газету еще не смог почитать. В одном из писем ты отмечаешь, что ленинградцы, отнесшиеся с таким волнением к нашему браку, теперь вполне оценили его, а москвичи — иначе. Отчасти это потому, что они больше знали и любили Татьяну Николаевну, но, кроме того, они гораздо требовательнее подходят к жизни. Тем отраднее мне, что они поняли наш брак. Мне так радостно, что ты переписываешься с Татьяной Борисовной, а также с Марусей. О сестрах и Ир. Ник.[577] окончательного вывода не делаю.
Читая твои письма, я стал думать о времени, предшествовавшем нашей жизни с тобою, о зиме 33–34 года. Ведь это было подобием моей 2-ой молодости. Пятницкая — дом из потемневшего красного кирпича — против церковь в стиле барокко, видная из окна моей маленькой студенческой комнаты. Я выходил на улицы Москвы и наслаждался чувством свободы. Жизнь вновь разворачивалась передо мною. Я шел, и казалось, земля гудит под ногами. Столько сил, столько бодрости чувствовал в себе, несмотря на тяжкий груз последних лет. «И вновь казались новы все ощущения бытия»[578]. А наряду с этим приступы тоски о былой жизни, о доме, об умерших и мрак одиночества среди даже друзей.
О, как я помню тот вечер, когда я был у Гриши с двумя его братьями. Все они были с женами. Вспоминались мне живо три мальчика в темно-красных рубашках — которых я полюбил 40 лет тому назад. Мне было очень хорошо от этого ощущения прожитой жизни, но вместе с тем родилось и стало возрастать чувство одиночества своего, боль своих утрат. Ирина Николаевна[579] заметила, что я изменился, и стала меня горячо звать не возвращаться к себе, а идти к ним ночевать.
Но мне хотелось отдаться этой тоске, этому одиночеству. И я ушел от них во мрак зимней ночи, когда так крутил снег над сугробами и так глухо гудела черная вода под Москворецким мостом. Я шел пешком. И этот мрак, эта вьюга — звала меня идти из жизни. И как я тогда не понимал, что ведь это был зов жизни, что это одиночество — так жгуче пережитое — вело меня к тебе. А вот дом у Серпуховских ворот. Загроможденная ящиками, красками, эскизами комната Наташи и такая чистая, убранная комната Христи. Их всегдашняя ласка, забота, участье. Все это было, было. И снова я один в своей комнате на Пятницкой — толстые тома Герцена на столе, стульях, на полу. Начало работы — «Герцен в отзывах современников». Вспоминаю Румянцевский дворец — Библиотека Ленина. Как оттуда всегда тянуло на Арбатскую площадь, а там, мимо памятника Гоголя — к дому на Б. Афанасьевском.
Как я сдерживал себя. Случалось, подойду к окну — и назад. Знал ли я тогда, чем будет для меня этот дом. А вот ты вступила в мою комнату на Пятницкой. Ты помнишь этот первый вечер? А потом через полгода — моя болезнь. И во мне все звучал мотив из «Пиковой дамы» — «и я умру, тебя благословляя». Он звучит и по сей день.
А эта Воробьиная ночь[580] 16го/VII — когда гром наполнил улицы Москвы и молния сверкала ослепительно — вспыхивала ежеминутно. А мне казалось, что это бури — бушевавшие внутри — после объяснения с тобой — вырвались наружу и теперь наступит в душе тишина. Борьба с собой кончилась. Разве весь этот свет и весь этот мрак — не были признаками того, что душа была молода, полна сил и верований. Конец бумаги, конец беседы.
Спокойной ночи, моя жена.
Милая, милая моя Сонюшка, пишу тебе, подставив наш чемодан на нарах 16-ой колонны. Мне сейчас грустно. На душе смутно. Я простился с колонной, к которой привык, в которой ко мне относились хорошо все, начиная начальником колонны, кончая конвоем. Позавчера вечером мне было нехорошо с сердцем. Меня сейчас же взяли в медпункт и делали для меня все с трогательной заботливостью. Когда я лежал, зашла приехавшая в колонну начальница учетно-распред. части и очень внимательно ко мне отнеслась. Начальник дал обо мне хороший отзыв. Она сказала, уезжая, чтобы за моим здоровьем следили внимательно. Я переведен не как специалист и не как попавший в опалу. Перевод сделали, чтобы облегчить мне устройство на конторскую работу. Но мое положение подконвойного все очень осложняет[581].
Последнее время все возможности улучшить мое положение на 188 к. были исчерпаны. Но и работа истопника мне была очень трудна последние дни. Я снова начинал день, как весною, с ощущением тяжелого груза, который я поднимаю на плечи. Я так ждал конца дня и провожал его словами — «Ну, днем меньше». Я не могу еще ничего определенного сказать о новой колонне. Пока показалось, что в старой лучше бараки (чище, теплее, выбелены), больше вообще порядка и дисциплины. Нет шпаны. Здесь плюсы — 1) мы в самом Лесозаводске, 2) есть дневной перерыв, 3) в бараках электричество, 4) лучше ларек. Вот пока все.
Адрес. ДВК. ст. Уссури. Амурлаг. 19-ое отделение 16-ая колонна.
Вчера получил твое письмо от 7-го, в котором так много надежд. Пришло письмо и от Танюши. А все же 1938 есть за что сказать спасибо! За нашу переписку. Целую тебя, моя Ярославна. Твой Коля.
Каким-то чудом получил здесь твое письмо № 1. Потрясен смертью Анат. Вас.[582]
Моя дорогая Сонюшка, ни писем, ни посылки. Я бы объяснил это тем, что все пока первоначально направляется на 188-ую колонну. Но ведь я же получил в первый же день пребывания здесь твое письмо! У меня была трудная полоса. У меня снова были приступы малярии. Меня снова обокрали. Снова взломали мой бедный чемодан и похитили ботинки. Жаль их ужасно. Присылать взамен ничего не нужно. Теперь я их здесь получу, когда надо будет снимать валенки.