Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 57)

Мною по временам овладевает ужасная тревога за вас, за вашу жизнь. Это самое тяжелое в моей здешней жизни.

Вчера получил твою дополнительную посылку. Присланный фартук и нарукавники очень-очень тронули меня, но заставили грустно улыбнуться: я уже не кладовщик, а истопник. Благодарю за все, за шоколад, конечно, благодарю в отдельности. Мандарины, а в предыдущей — яблоки несколько пострадали от мороза, но это нисколько не ослабило того наслаждения, с которым я их ел. Двумя мандаринами угостил соседей.

Сейчас принесли твое письмо № 15–16 от 14/XII. Мне именно сегодня особенно хотелось его получить. Эти дни особенно тоскую о доме. Сегодня мое настроение за день несколько посветлело, а вечером письмо! Переписка опять наладилась. Сперва — на твои вопросы. О ленинградской знакомой ты мне писала в октябре. Ты с ней беседовала, видимо, обо мне и Татьяне Николаевне. Она считала, что ты не могла найти счастье со мною, т. к. я никогда не перестану любить умершую жену. Я не догадался, о ком ты писала, если это близкий нам человек, мне бы хотелось, чтобы она знала, что в первой части она ошиблась, а во второй была права. Ты в полученном мною письме ссылаешься на беседу с ней как мне известную. О книгах я ничего тебе не смогу написать. Относительно денег — прошу больше не высылать. Мне достаточно того, что у меня есть. Я поступаю так, как советуешь мне ты, — т. е. съедаю быстро все самое привлекательное, а все нужное растягиваю до второй посылки, часто остается запас. Так, с последним шоколадом я прожил всего два вечера. Я сидел за столиком, читал Тургеневский сборник и наслаждался шоколадом. Когда-то я очень любил читать добрую книжку и есть шоколад. Такое сибаритство! Но людям надо прощать их слабости, если они не во вред другим.

А теперь о главном в твоем письме. О твоей гордости и вытекающей из нее скрытности. Мне кажется, что Татьяна Николаевна в отношении главного в ее жизни была еще более сдержанна, еще более замкнута. Но я знаю, что Ив. Мих. отлично понимал силу ее любви. Конечно же, он удивился бы, если бы узнал, что ты предполагаешь, что он в тебе воспринимает Марфу. И все же мне очень хотелось бы, чтобы ты ему при случае сказала или даже написала о нашем, что соединяет нас и как связалось мое прошлое с настоящим, написала бы о нашей жизни в письмах. Но не думай, что я тебя об этом прошу. Здесь все должно быть непосредственно. Если бы ты с ним так побеседовала, ты еще бы лучше почувствовала его необыкновенную душу. Желаю тебе успеха с твоим курсом лекций. Не мучься из‐за моей жизни здесь. Я все смогу перенести, лишь бы ты и дети были в своей прежней жизни. Целую еще и еще раз. Твой Коля.

Спасибо за какао. Помнишь вечер после театра, когда мы его втроем съели.

Моя любимушка — сейчас вечер… Полная луна озаряет снег. Вокруг нее от сильного мороза — сияющее кольцо. В серебристой мгле хребты далеких гор. Тишина.

Все мои мысли уходят в прошлое, и близкое и далекое. Но я останавливаю свои воспоминания и сажусь за письмо тебе. За последние дни я получил ряд твоих писем. За ноябрь получил 10. За декабрь есть нумерация, дошли все — последнее от 14‐го (№ 14). Последнее твое письмо и письмо от 4‐го (№ 12) создали мне праздник. Сонюшка, как окрепла, углубилась и даже посветлела наша любовь, как она торжествует над всем. Только как бы хотелось мне, чтобы ты не так страдала из‐за того, что я в заключении.

С каким радостным волнением прочел я о словах Ив. Мих. относительно нашего брака. Они не удивили меня, но так хорошо подтвердили то, что я ожидал. А как я живо представляю его себе, его слегка наклоненную голову, его улыбку, голос его. Неужели же никогда, никогда не увижу его. Как я радуюсь его успехам. Лишь бы здоровье его дочери не омрачало последних лет его жизни.

К сожалению, оставаясь верным своему обещанию писать тебе обо всем, я должен сообщить тебе, что я снова на общих работах. Первые два дня были тяжелы. В особенности второй, когда я работал на другой стройке. Тяжело было во всех отношениях. Сейчас опять налаживается. Работаю я истопником. Я пилю дрова, колю их и топлю печи и времянки строящегося дома. Добывать дрова трудно — они очень сырые. Трудно работать во время стройки. Всюду леса. Всюду препятствия. Но я люблю процесс топки. Я люблю огонь, как Франциск Ассизский. Нравится мне и пилка дров. Но я пока устаю, и вот сейчас, когда я пишу тебе, — меня очень клонит протянуться на нарах и закрыть глаза.

На мои общие работы здесь смотрят как на временные. При первой возможности — устроят иначе. Мои мечты стать маляром остаются пока мечтами. Отношение ко мне и адмтехперсонала и путеармейцев[571] — хорошее. Это, конечно, в разных отношениях облегчает мой быт.

Наш новый начальник интересный человек — необычайно энергичный, культурный, сочетающий большую требовательность и строгость с вниманием к людям.

Я получил посланные тобой валенки — которые оказались вполне впору. Все меня поздравляли. У нас как раз — навернули холода. Посылкой я очень доволен и не понимаю, почему ты ее назвала неполноценной. Неужели ты действительно послала вслед другую. Сегодня я получил уведомление. Но это, может, из Пушкина. Ужасно обрадовался галетам. Сегодня отметил вечер — какао и апельсиновым вареньем, которое напомнило мне и Норвегию, и Швейцарию; там без него не подавали чай. Мне занятно, что к твоим посылкам, когда их проверяют и выдают, все относятся с каким-то уважением. Дежурный по охране, приступая к осмотру последний раз, заметил, что любит выдавать мне посылку, с таким вкусом она всегда составлена.

Вчера с твоими письмами пришло письмо от Танюши. Читая его, я так ясно слышал интонации ее голоса, оживленного и радостного. Но все же какая она в 15 лет еще девочка! Письмо очень милое. Сегодня ей пишу ответ в Пушкин.

Знаешь, что вспомнилось мне. В конце декабря истекло 25 лет моей экскурсионной работы. 25 лет тому назад наш Эрмитажный кружок с огромным энтузиазмом провел первые экскурсии с учителями, приехавшими на Всероссийский съезд. Я думал об этих истекших 25 годах. Как многого я мог бы достигнуть, как много сделать, если бы жизнь не ломала меня. Думал я и о том, что мои товарищи отметили бы эту дату и смогли бы тогда подвести итоги моим трудам. Ну что ж, не судьба. «Сбудется то, что суждено».

Крепко целую, крепко, ну дай же…[572].

Спасибо за З. Н. Больше мне не надо.

Письма пересилила усталость: хотел почитать Пушкина. Открылись слова: «скажи, есть память обо мне, есть в мире сердце, где живу я»[573].

Дорогая, милая Сонюшка, пишу наспех. Я вызван на этап. Адрес прежний, только колонна новая — 16-ая. У самого Уссури. Мне говорят, что перевод вызван желанием меня лучше устроить (не на общих работах). Колонну хвалят. Я взволнован. Все же привык. Да и отношение ко мне было хорошее. Боюсь и долгого перерыва в переписке. Получил извещение на посылку, но посылки нет. Это хорошо. Трудно было бы идти с ней этап. Вещей и так очень много. Вчера пришло твое письмо от 22/XII. Рад твоим успехам во Дворце пионеров. Посылки все получил. Письма как будто тоже все.

У нас сейчас на самых работах получают письма с извещением, что все взятые по изоляции[574] (из 58-ой) вернулись. Называют фамилии. Здесь у нас, из нашего числа о таких освобождениях не слышно. Но здесь постоянно из прежде сидевших по бытовым статьям вызывают на пересуд и большей частью освобождают. Кроме того, идет вербовка (добровольная) бытовиков на колонизацию с вызовом за счет государства семей. Вот тебе наши новости. Сейчас иду в баню. Ну, Сонюшка, что-то меня ждет впереди. Все последнее время сильная тоска о доме, а сейчас неизбежный перерыв в переписке! А доверенность ты так и не получила! Целую тебя много, много раз. Такое ощущение, что расстаюсь и с тобой.

Ну, милая, дорогая, любимая, всего тебе светлого.

Ты вполне успокойся за письма и посылки. Вчера расписался в получении одной, а сегодня мне сообщают, что пришла еще. Надеюсь, что это прилетела маленькая колибри, о которой ты давно писала. Первую посылку, вероятно, получу завтра. Письма дошли, видимо, все. Последние без даты и № 5а, видимо, от 25-го/XII (сужу по штемпелю). В последнем письме опять бодрые нотки. Приветствую и концерт «Вертер», и план поездки погостить к И. В.[575] Мать его помню смутно. Помнишь, мы были у них на даче. Супругов не застали, а мать угощала яблоками. Пиши о судьбе болдинского зала Пушкинского музея.

Меня вызвали на этап в колонну № 16, говорят, будто на конторскую работу. Колонну хвалят. Она находится в центре отделения. Но пока этап отложен. Мне, конечно, трудно в особенности в зимнюю стужу, на физической работе. Сегодня грел смолу и потом перетаскивал котел на место работы и мазал шпалы.

Как только окончательно решится вопрос о переводе в новую колонну, сейчас извещу.

Сейчас опять трудно стало писать. Хочется лежать неподвижно с закрытыми глазами. Вот моя скромная радость.

Я сейчас часто думаю о своей жизни в целом и наталкиваюсь на одну черту, свойственную мне с отроческих лет (с 10-летнего возраста). Это какой-то обостренный интерес к трагической судьбе людей и симпатия к ним. Я тогда больше всего из героев древности любил Агамемнона и Ореста. И когда я хотел дать отчет в том, за что, — у меня ответа не было. Но судьба, напр., Агамемнона, 10 лет отсутствовавшего в своем родном доме (и по возращении убитого женой), глубоко волновала меня. Особенно звучали слова, сказанные тенью его, — Одиссею. И после слов Гомера — «Радостно вождь Агамемнон землю родную объемлет». А вслед за этим слова его тени. «И убили меня, как быка убивают у яслей». Так же я полюбил за их трагическую судьбу: Британика (брата Нерона), Кларенса (из «Ричарда III» Шекспира), Гарольда, последнего англосаксонского героя. А люди эти были замечательны и не чем иным, как только своей трагичной судьбой. «За что ты их, собственно, любишь, Коля», — спрашивал меня Федя. И я не мог ему объяснить. Эх, вот и бумаге конец, ну, лягу и закрою глаза. Целую тебя крепко.