Николай Александров – Силуэты пушкинской эпохи (страница 13)
Дидло родился в Стокгольме в 1767 году в семье танцовщика-француза. Уже в раннем детстве будущий балетмейстер отличался на придворных маскарадах, обнаруживая несомненные пластические дарования. Свое хореографическое образование Дидло довершил в Париже у знаменитого Огюста Вестриса. Вместе с ним и не менее знаменитым Новерром он выступал в конце XVIII века в Лондоне и Париже. В 1801 году он был ангажирован князем Юсуповым в Петербург, где с блистательным успехом дебютировал в апреле 1802 года балетом «Аполлон и Дафна». Деятельность его в России продолжалась до 1811 года, когда он уволился по причине тяжкой болезни и уехал за границу. Новый контракт Дидло заключил в 1815 году и в течение целого двадцатилетия вплоть до своей смерти оставался в России.
Он был одновременно драматург, композитор, режиссер и художник, совмещая обширнейшие познания в истории, поэзии, мифологии, пластических искусствах, теории музыки, а также знание культурно-бытовой обстановки различных эпох и современной театральной техники. «Деятельность этого хореографа была изумительна, — свидетельствует Каратыгин. — Он буквально целые дни, вплоть до ночи посвящал своим беспрерывным занятиям. Ежедневно, по окончании классов в училище, он сочинял пантомимы, или танцы для нового балета, передавал свои идеи композиторам музыки, машинистам, составлял рисунки декорациям, костюмам и даже бутафорским вещам».
Дидло был замечательным новатором. Он изобрел тюнику, трико, получившее свое название по имени парижского мастера, выполнявшего заказ Дидло, ввел в балет исторические костюмы, усовершенствовал балетную механику и создал полеты на сцене, впервые применив их в постановке своего балета «Зефир и Флора» в 1796 году в Лондоне. Это был поистине фанатик своего дела. Он составлял группы, организовывал танцоров и творил сценические поэмы в каком-то припадке самозабвения. Ученица Дидло рассказывала, что во время репетиции в Эрмитаже балета «Амур и Психея» одной из танцовщиц кордебалета не достало лиры или вазы. «Дидло в бешенстве бросился бежать по Невскому, имея на одной ноге красный сапог, на другой — черный, без шапки, обмотав голову каким-то газовым радужных цветов покрывалом. В этом виде он прибежал в малый театр, взял, что было нужно, и тем же трактом отправился назад. Народ естественно счел его сумасшедшим и валил за ним толпою».
Дидло был совершенно беспощаден во время уроков. Трость его действовала во всю и не только в качестве дирижерского жезла. Ученики его возвращались из классов с синяками на руках и на ногах. Малейшая неловкость или непонятливость сопровождались тычком, пинком или пощечиной. Но при всей своей строгости Дидло отнюдь не отличался злопамятностью. Он был слишком погружен в свое дело и до последней минуты жизни сочинял программы своих балетов.
Иван Иванович Дмитриев был очень высокого роста, осанист и красив той «мужественною красотою», которую особенно ценят военные, хотя при этом немного косил, и лицо его покрывали оспины, то есть попросту говоря, Дмитриев был рябым. Говорят, что однажды Дмитриев, увидав маленького А. С. Пушкина, в ту пору еще совсем ребенка, сделал ему козу и сказал: «У, какой арапчик!» — «Зато не рябчик!» — отвечал с достоинством будущий поэт.
Так писал о И. И. Дмитриеве Н. М. Карамзин. Не знаю, как насчет рифм, но относительно чинов Карамзин безусловно прав.
И. И. Дмитриев родился в 1760 году в селе Богородском Симбирской губернии. По тогдашнему обычаю еще 12-летним мальчиком он был записан в Семеновский гвардейский полк. Его карьера складывалась как нельзя более удачно. Начав службу в 14 лет, он к 36 годам дослужился до полковника и хотел выйти в отставку, но как раз в это время императору Павлу I поступил анонимный донос, в котором Дмитриев обвинялся в умышлении на убийство государя. Ложь вскоре открылась, доносчик был изобличен, а обвиняемого Павел I облагодетельствовал сверх меры, назначив обер-прокурором Сената. В 1800 году Дмитриев вышел в отставку, а в 1806 году Александр I вновь призывает его на службу и назначает министром юстиции.
«Государь не ошибся, выбрав министром юстиции поэта Дмитриева, — пишет в своих „Записках“ Ф. Ф. Вигель. — Дмитриев, который, может быть, никогда не думал о судебной части, должен был заняться ею вследствие счастливого каприза императора Павла. С его необыкновенным умом, с его любовью к справедливости, ему нетрудно было с сею частью скоро ознакомиться, и русское правосудие сделало в нем важное приобретение. Желая уму его дать более солидную пищу, Александр сделал его сперва сенатором, а вскоре потом министром».
Дмитриев начал писать стихи рано, а среди его знакомых были Державин, Фонвизин, Жуковский, Карамзин. В 20–30-е годы XIX века в московский дом Дмитриева на Спиридоновке приходят А. С. Пушкин, Е. А. Боратынский, М. П. Погодин и др.
писал П. А. Вяземский в стихотворении «Дом Ив. Ив. Дмитриева».
Впрочем, не все были столь благожелательны в оценке Дмитриева. «Министр по наружности, — вспоминал Михаил Максимович Попов, — благородный в своих стихотворениях, осторожный и приличный в самих эпиграммах и сатирах, нравоучитель в баснях, проповедник нежности к людям и даже к животным, был он совсем не то в домашней жизни и общественных связях. Он был скуп и одевал людей своих дурно, кормил еще хуже. Поступал с ними, как степной помещик: при самом малейшем проступке или потому только, что сам вспылил, он тотчас прибегал к расправе».
так писал сам Дмитриев в басне «Нищий и собака».
К его творчеству относились тоже весьма неровно. Он пробовал себя почти во всех лирических жанрах: сочинял апологи, эпиграммы, русские песни, послания, мадригалы; его стихотворение «Ермак» (1794) прозвучало как откровение, а басни многие считали образцовыми. «Крылова уважаю и люблю, как остроумного писателя, но в эстетическом, литературном отношении всегда поставлю выше его Дмитриева», — писал П. А. Вяземский Бестужеву. «И что такое Дмитриев? — обращался в это же время Пушкин к Вяземскому, — все его басни не стоят одной хорошей басни Крылова; все его сатиры — одного из твоих посланий; а все прочее — первого стихотворения Жуковского. Ты его когда-то назвал: le poète de notre civilisation[1]. Быть так, хороша наша civilisation». Пушкин оказался более прозорлив: муза Дмитриева, затянутая в мундир приличия и осторожной правильности, суха и скучна по большей части.
Пожалуй, лишь эта басня да песня «Стонет сизый голубочек…» пережили свой век. Принесшие ему славу стихотворения «Модная жена», «Чужой толк» довольно бесцветны и невыразительны. Дмитриеву не доставало не мастерства и учености, а раскованной силы и непринужденности, которые очень редко встречаются в его стихах, но все же встречаются.
Михаил Александрович Дмитриев указывал, что происходит от Рюрика в 28-м колене и от Мономаха в 21-м, и далее, говоря о родословной своей, писал: «Мой пращур — прапрадед Дмитриев Семен Константинович; в дарованной ему грамоте отмечались его заслуги в защите юных детей царя Ивана, а также Петра, в 1689 году укрывшегося в Троице-Сергиевом монастыре при известии об узурпаторских замыслах царевны Софьи. Мой дед — Иван Дмитриев, городничий города Сызрани Симбирской губернии. Отец мой — Александр Дмитриев, будучи офицером Семеновского полка, отличился в русско-шведской войне 1788–1790 годов. Мой дядя — Иван Иванович Дмитриев, поэт, министр юстиции».
Сам же Михаил Александрович Дмитриев был поэтом и чиновником с прочной репутацией ретрограда, сложившейся еще при жизни его.
Он учился в Московском благородном пансионе и в Московском университете, штудировал эстетику, изучал немецкий и латынь, совершенствовался во французском, с увлечением читал Державина и Жуковского, Флориана и Парни, Клопштока и Шиллера. В 1815 году переехавший в Москву Иван Иванович Дмитриев поселил племянника в своем доме. Через дядю Михаил Александрович знакомится с Жуковским, Вяземским, Давыдовым. В подражание «Арзамасу» вместе со своими друзьями Раичем, Писаревым, Курбатовым учреждает в конце 20-х годов «Общество любителей громкого смеха», на заседаниях которого читались пародии на литературных староверов и шутливые стихи на нелепые замашки педантов-профессоров. Он как будто шел в ногу со временем, но вскоре все изменилось.