Николай Александров – Силуэты пушкинской эпохи (страница 11)
Крестник Веры Федоровны Вяземской — жены Петра Андреевича — Глушковский часто появлялся в их доме и, естественно, был в курсе литературных событий, тем более что и сам проявлял большой интерес к русской литературе. Стоит ли удивляться, что один из первых творческих замыслов Глушковского оказался связан с пушкинской поэмой «Руслан и Людмила». Имя Пушкина в доме Вяземских упоминалось часто, и еще не умолкли критические баталии вокруг юношеской поэмы Александра Сергеевича. Поэма Пушкина привлекала Глушковского и по другой причине. Он мечтал «открыть перед зрителем дивную картину русской древности, столь драгоценной для соотечественников», создать волшебно-героический балет, где лирика заняла бы ведущее место. Поэма «Руслан и Людмила» давала ему долгожданный материал.
Глушковский решал спектакль в традициях «волшебного зрелища», широко используя красочные танцевальные дивертисменты и другие приемы сценической картинности, так что элементы зрелищности нередко оттесняли на задний план содержание, и само действие организовывалось с помощью весьма архаических приемов. Для объяснения происходящего на сцене появлялись огромные надписи вроде: «Страшись, Черномор! Руслан приближается» или надпись от лица волшебницы Добрады: «Руслан и Людмила под моим покровительством». Спектакль был перенасыщен персонажами: свиты послов венгерских, хозарских, черкесских, свиты волшебниц, полчища купидонов, нимф, фурий. От Пушкина в подобной постановке мало что оставалось. «О главном достоинстве поэмы Пушкина — поэзии — господин балетмейстер не подумал», — писал в рецензии на балет «Руслан и Людмила или низвержение Черномора злого волшебника» (таково было его название) Михаил Языков.
Однако, как бы то ни было, первый волшебно-героический национальный балет был создан. Впрочем, его недостатки Глушковский позднее учел. В 1831 году, возобновив балет в Московском Большом театре, он свел его к одноактной пантомиме, которая, по словам рецензента того времени, «представляла собой прелестнейшую картину, в коей изящество декораций соединено с искусством машин». В этом же году Глушковский поставил в Большом театре пантомимный балет «Черная шаль, или Наказанная ветреность» по известной молдавской песне Пушкина. Но, пожалуй, наибольшим успехом из пушкинских инсценировок Адама Глушковского пользовался балет «Кавказский пленник, или Тень невесты», в котором сам балетмейстер сыграл главную роль. «Блестящим торжеством нашей сцены» был назван этот спектакль в одном из журналов.
Тридцать лет проработал Адам Павлович Глушковский на Московской сцене. Он по сути дела создал московскую балетную школу, и без преувеличения можно сказать, что для Москвы он был тем же, кем был Дидло для Петербурга. Его балеты «Остров любви», «Дон Жуан» и многие другие долгое время пользовались такой же популярностью, как и его книги, главные из которых — «Воспоминания о Дидло» и «О балетном искусстве в России».
Сын известного русского дипломата князя Владимира Борисовича Голицына и обер-гофмейстерины Императорского двора Натальи Петровны Голицыной (послужившей, кстати, прототипом образа «старой графини» в пушкинской «Пиковой даме») князь Дмитрий Владимирович Голицын юношеские годы провел во Франции. Два французских гувернера, Оливье и Флоре, руководили его образованием и воспитанием. Однако, не меньшее, видимо, влияние оказывал и сам дух времени, в особенности если учесть, что семья Голицыных находилась во Франции с 1782 по 1791 год. Князь Дмитрий Голицын был не только очевидцем событий Французской революции, но и непосредственным ее участником. Так, например, он вместе с толпой штурмовал Бастилию.
Вернувшись в Россию, он поступил на военную службу, в 1794 году под знаменами Суворова воевал в Польше, в 1806 году, уже будучи генерал-лейтенантом, сражался в корпусе генерала Беннигсена, во время шведской войны 1809 года именно Голицын выдвигает идею перейти по льду Ботнический залив и врасплох застать неприятеля. План был принят, но командовать войсками поручили Барклаю-де-Толи. За выполнение этого замысла Барклай получил чин полного генерала, а так как при производстве чина был нарушен принцип старшинства, князь Голицын вместе с другими генералами подал в отставку и вновь поступил на военную службу с началом войны 1812 года. Он сражался на Бородинском поле, в Тарутине и Малоярославце, отличился в боях под Красным, Люценом, Дрезденом, Кульмом и вместе с русскими войсками вступил в Париж.
В 1820 году князь Дмитрий Владимирович Голицын был назначен на пост московского генерал-губернатора, на котором и пробыл до своей смерти в 1844 году. «История Москвы за эти годы без жизнеописания его невозможна, — писал о Голицыне граф Шереметев. — Для нее он находил время, заботился о благоустройстве города, устраивал бульвары, сады, фонтаны, строил больницы, завел вместе с несколькими любителями на свои средства итальянскую оперу, устраивал маскарады с приглашением купечества, принимал живое участие в делах университета, давал балы, предпринял дело описания Москвы». «Он любил Москву и с жаром всегда и везде отстаивал ее права», — писал о Голицыне князь П. А. Вяземский. Впрочем, о личности и деятельности Дмитрия Владимировича с сочувствием отзывались многие современники — И. И. Пущин, А. И. Герцен, В. А. Жуковский, назвавший Голицына в стихах, ему посвященных, «Друг человечества и твердый друг закона», и даже язвительный Ф. Ф. Вигель. «Это был человек примечательный, — писал о нем Филипп Филиппович, — в нем встречалось все то, что было лучшего в рыцарстве, со всем, что было достойно хвалы в республиканизме. Более чем кто, он был предан, верен престолу, но никогда перед ним не пресмыкался, никому из приближенных к нему не льстил, никогда не был царедворцем, большую часть жизни провел в армии и на полях сражений добывал почести и награды. Оттого-то и в обхождении его была вся прелесть откровенности доброго русского воина с любезностью, учтивостью прежних французов лучшего общества. И это была не одна наружность, под нею легко было открыть пучину добродушия. Удивительно ли, что Москва так долго была им очарована».
«Нет ни одного человека в Москве, который бы умел врознь понять Минина и Пожарского так, как нет ни одного человека в Петербурге, который бы умел понять врознь Булгарина и Греча», — писал А. И. Герцен. А между тем эти два человека, неразрывно связанные долгое время изданием пресловутой газеты «Северная пчела» — олицетворения охранительной прессы, — весьма сильно отличались друг от друга.
Одиозная и по-своему колоритная личность Булгарина подавила Греча, сделала его своим слабым подобием, тенью. Если имя Греча и произносится, то только в связи с именем Булгарина, как будто у него не было собственной судьбы…
«Род мой происходит из Германии, — пишет в своих „Записках“ Греч, — а именно, сколько мне известно, из Богемии… В половине XVII столетия несколько тысяч семейств протестантских, преследуемых католическими изуверами, бежали большею частию в Северную Германию и Пруссию. В числе их был и прапрадед мой». Дед писателя Иоганн Эрнест Греч был приглашен в Россию в 30-е годы XVIII века герцогом Бироном в качестве секретаря, а затем был назначен профессором истории и нравоучения Рыцарской академии, как назывался тогда Сухопутный шляхетский кадетский корпус. В последние годы жизни он преподавал политику и историю будущей императрице Екатерине II.
Отец Греча был чиновник и в этом же качестве желал видеть и сына. Николай Иванович сначала учился в Юнкерском институте, был вольнослушателем Педагогического института. Но вопреки воле отца он отказывается от карьеры чиновника и с 1804 года преподает язык и литературу в различных учебных заведениях Петербурга. В это же время начинается и его литературная деятельность. Когда Гречу было 14 лет, отец купил ему у какого-то англичанина ручную типографию. «Типография моя вскоре остановилась, — пишет Николай Иванович. — Буквы засорились, а я не знал, как их вычистить. Посещая лекции в Академии Наук, заходил я нередко в типографию академическую, с любопытством смотрел на набор, выправку и печатание и думал: Ах, кабы мне иметь такую типографию и печатать, что хочу. Припомню при этом слова Гете: „Чего желаешь в юности, то изобильно имеешь в старости“».
Действительно, мечта Греча сбывается вполне. С 1808 года начинается его путь издателя и профессионального журналиста. Он берется за дело, проявляя при этом чисто немецкий педантизм, аккуратность и необыкновенную трудоспособность. «В течение 10 лет, — писал Кс. Полевой, — Греч оживлял журнальную и критическую часть нашей литературы. Вокруг него образовалась семья петербургских литераторов, дотоле незаметная, ибо для нее не было печатного органа прежде появления Греча».
Во время войны 1812 года Греч принимается за издание журнала «Сын отечества» (названием которого стали слова из письма брата Николая Ивановича Греча, Александра, поручика артиллерии, смертельно раненного в Бородинском сражении: «Умру, но умру как истинный сын отечества»). До 1825 года «Сын отечества», пожалуй, самый известный и влиятельный русский журнал. Здесь печатаются Жуковский, Батюшков, Крылов, Карамзин, Грибоедов, Пушкин, Рылеев и другие. Литературная и издательская деятельность Греча действительно впечатляет. В разное время он редактировал журнал «Библиотека для чтения», возглавлял издание «Энциклопедического лексикона», вместе с Николаем Полевым издавал «Русский вестник» (в начале 40-х годов), был автором «Учебной книги российской словесности». «Краткой истории русской литературы», «Пространной русской грамматики», писал критические статьи, путевые очерки и романы (популярные в 30-е годы XIX века — «Поездка в Германию» и «Черная женщина»), воспоминания и биографические заметки и, наконец, деятельно помогал Вл. Далю, с которым был знаком на протяжении 30 лет, в работе над «Толковым словарем».