Николай Акулов – ВНЕ ПОЛЯ ВИДИМОСТИ (о том, что не вошло в полевые дневники) (страница 8)

У Шелкуновой были свои, ведомые только ей одной критерии оценки знаний и личной симпатии. Если студент по каким-то причинам не нравился этой одинокой женщине — жди беды. Высшая математика в её исполнении была не просто академической дисциплиной, а настоящим испытанием на выживание для первокурсников.

Вечером, когда все трое друзей собрались в своем новом пристанище, в дверь флигеля негромко постучали. На пороге возник дядя Саша. В руках он бережно держал большую, исходящую паром кастрюлю.

— Вот, держите. Тут настоящие домашние щи, — пробасил он. — Моя супруга Пана поздравляет вас с началом учебы и приготовила это специально для вас. Только вы это... не надейтесь, что так будет всегда!

В тот вечер запах щей заполнил весь флигель, окончательно вытеснив дорожную пыль и тревогу первого учебного дня. Мальчишка из Безречной разливал горячее варево, чувствуя, как город понемногу перестает быть чужим.

Позже они разгадали нехитрую тактику дяди Саши. Чтобы поподробнее разузнать о каждом из своих жильцов, он по очереди приглашал парней к себе в большой дом. Там, за чинно накрытым ужином, он потихоньку, слово за словом, расспрашивал о родителях, о родных местах, о том, как жилось в лесных поселках или степных гарнизонах. Бывший воин и старый сибиряк, он словно проводил свою собственную «инспекцию», прощупывая характер каждого, кто вошел в его двор.

За бесконечными лекциями и изматывающими коллоквиумами незаметно подкрался декабрь. Иркутск укрыло плотным снегом, а жизнь в Студгородке окончательно вошла в зимний ритм. Уже давно вернулись из колхозов старшекурсники — загорелые, пропахшие кострами и землей после уборки картофеля и капусты. Уже давно отчитались за свою преддипломную практику пятикурсники-дипломники, а они, вчерашние школьники, напрочь погрязли в дебрях высшей математики, химии и начертательной геометрии. Мир вокруг них сузился до размеров тетрадного листа, исписанного производными, дифференциалами и бесконечными змейками интегралов. Начиналась их первая в жизни зачетная неделя — тот самый рубеж, о котором предупреждала Шелкунова.

Во флигеле у дяди Саши теперь допоздна горел свет. Широкий стол у южного окна, когда-то залитый беззаботным сентябрьским солнцем, теперь был погребен под горами учебников по высшей математике и размашистыми конспектами.

Тогда им, вчерашним десятиклассникам, еще казалось, что институт — это просто вторая школа, чуть более сложная и шумная. По инерции они продолжали называть лекции уроками, а аудитории — классами. По вечерам, отрываясь от конспектов, кто-нибудь из троих сожителей обязательно спрашивал:

— Слышь, мужики, во сколько нам завтра в школу?

В этом вопросе была и забавная привычка, и подсознательная попытка защититься от пугающей взрослой реальности. Они еще не понимали, что «школа» закончилась в тот день, когда они получили свои студенческие билеты, и теперь за каждую ошибку придется платить не вызовом родителей к директору, а потерей стипендии или крушением всей мечты о геологии.

Глава 10. Декабрьское сито

Д

екабрь принес первые ощутимые потери. Ряды первокурсников, еще недавно штурмовавших аудитории, начали стремительно редеть. Одних отчисляли за хронические прогулы, другие уходили сами, разочаровавшись в геологической романтике, навеянной песнями у костра. Реальность оказалась куда суровее: учеба в техническом вузе давила тяжким грузом математики — от бесконечных дифференциалов до изнурительного матанализа и статистики.

Пугала и туманная перспектива: после пяти лет такой «каторги» их ждала зарплата инженера в сто двадцать рублей. Именно так в ту зиму он потерял замечательного друга — Сергея Миронова. Весной Сергей забрал документы и уехал на север, строить БАМ — там жизнь кипела по-настоящему, и платили за труд честно.

Но особенно всех поразил случай с другим первокурсником ГРФ. Это был ярый хоккеист, прекрасный гитарист и душа любой компании. Легко сдавший вступительные экзамены весельчак и любимец девчонок, он пал жертвой собственной бесконтрольной свободы. В то время как весь поток, понурив головы, брел на очередную лекцию, он лихо закидывал за спину клюшку, брал коньки и отправлялся на великолепный институтский каток.

Родителей рядом нет, контроля никакого — сам себе хозяин. Ему казалось, что эта беззаботная жизнь будет длиться вечно, а лекции подождут. Но суровая студенческая реальность быстро расставила всё по местам: к сессии его просто не допустили. Его звонкая гитара смолкла в коридорах общежития, оставив остальным немой урок: свобода в Иркутске имела свою горькую цену, и платить её приходилось немедленно. Наступило время первой проверки на прочность: докажут ли они свое право называться студентами или пополнят ряды тех, кто уходит в декабрьское небо под окрик сержанта в казарме?

Ряды первокурсников редели, и в этом был свой неумолимый закон. В студенческой среде бытовало негласное правило: тот, кто сумел поступить в институт, преодолел лишь половину пути — его вероятность дойти до диплома составляла всего пятьдесят процентов. Каждый успешно прожитый год добавлял к этой цифре еще по десять. Но даже на финишной прямой пятого курса ты не мог быть уверен в успехе до конца: вероятность благополучно завершить учебу замирала на отметке в девяносто процентов. Десять процентов риска всегда оставались на волю случая, коварного госэкзамена или внезапного поворота судьбы.

Юноша понимал: он сейчас находится в той самой зоне риска, где шансы — пятьдесят на пятьдесят. Пугающая цифра будущей зарплаты в сто двадцать рублей и сухая математика Шелкуновой были теми гирями, что тянули вниз, к земле. Чтобы удержаться и добавить к своей судьбе первые десять процентов вероятности, нужно было во что бы то ни стало прорваться сквозь первую зачетную неделю.

Оказалось, что если все требования преподавателей выполнять вовремя, то зачет или допуск к экзамену получить не так уж трудно. Иногда, за активное участие в семинарах или добросовестное отношение к предмету зачет ставили автоматически.

Глава 11. Урок старого геодезиста

В

январе, едва утихли новогодние праздники, наступила первая в жизни сессия. Первый экзамен — геодезия — пугал меньше других. Эта наука была самой близкой к будущей специальности. Курс лекций читал пожилой доцент Виктор Кузьмич Панкрушин. Его голову венчала благородная лысина, а на притихших первокурсников он всегда смотрел с доброй, располагающей улыбкой. На лекциях Виктор Кузьмич мастерски превращал сухие цифры в живые истории, часто цитируя писателя-геодезиста Григория Федосеева. Особенно парню запомнилась одна фраза:

— Карта... Как просто на неё смотреть и как мучительно больно её создавать.

Наш юноша уверенно ответил на все вопросы по билету и подробно рассказал о схемах триангуляции на горнорудных полигонах. Доцент удовлетворенно кивнул:

— Хорошо. Поставлю «отлично», если ответите на один практический вопрос. Как геодезист-маркшейдер подвешивает нитку отвеса к каменному потолку, чтобы контролировать вертикальность в темном штреке или туннеле?

Парень замер. Он знал: об этом не написано ни в одном учебнике, такие тонкости передаются только от мастера к ученику.

— Вы когда-нибудь крепили картину к бетонной стене? — с хитринкой спросил преподаватель.

— Нет, — честно признался студент.

В этот миг он невольно вспомнил свой родной деревянный дом в далекой Безречной. Там стены из бруса были тщательно мазаны глиной и пахли свежей известью после недавней маминой побелки.

— Эх, молодежь... — вздохнул Виктор Кузьмич. — Запоминайте: нужно с помощью проходческого шпура пробурить отверстие в «кровле» выработки, забить туда деревянный кляп, в него вбить гвоздь и уже на него подвесить шпагат с грузиком.

Первая оценка в зачетке — «четверка». С этим первым трофеем он вернулся в свой флигель. Но там его встретили не аплодисментами, а суровой студенческой прозой.

— Хлеба купил? — был первый и единственный вопрос друзей, оторвавшихся от конспектов. Экзамены экзаменами, а чувство голода в декабрьском Иркутске было куда сильнее тяги к триангуляции.

Глава 12. Фатальная ошибка

К

ак это ни жаль, но последним, самым тяжелым камнем в этой сессии лежала высшая математика. На консультации Нина Фоминична Шелкунова была непривычно краткой. Окинув аудиторию своим пронзительным взглядом, она сухо бросила:

— Шпаргалки пишите обязательно. Они систематизируют ваш ум и раскладывают знания по полочкам. Но... оставляйте их дома. Если я увижу у кого-то хоть клочок бумаги — пощады не ждите.

Юноша, послушав напутствие строгого преподавателя, три дня переписывал ответы на билеты на длинную узкую ленту шпаргалки. Чем больше он писал, тем больше ему казалось, что в голове не остается ничего, кроме бесконечной, путаной чехарды уравнений и пределов. Вот и поставлена последняя точка. Все знания изложены и переписаны, но зачем оставлять их дома? Растолкав заветные свитки по всем карманам пиджака, он почувствовал странную, почти физическую «боевую готовность». Он шел в институт, словно обвешанный патронташами, готовый к последней схватке за право называться студентом.

Одногруппники, жившие в общежитии, народ опытный. Они успели разузнать о маленьких слабостях суровой Нины Фоминичны. От уже отстрелявшихся старшекурсников пришла весть: цветы на столе способны немного растопить лед в её глазах. Ребята мигом сбегали за букетом, и теперь в центре стола, среди ведомостей и зачеток, красовалась ваза, внося в сухую атмосферу математики неуместный аромат праздника.