Николас Спаркс – Желание (страница 71)

– Это фото перевернуло жизнь нас обоих, – задумчиво сказала Мэгги. И я не мог не согласиться с ней.

В первые же дни и недели после Рождества я понял, что на самом деле Мэгги понятия не имеет, как быть моей матерью, а я не знаю, как быть ее сыном, поэтому мы в основном оставались просто близкими друзьями. Хоть я и назвал ее мамой, когда вернул плюшевого мишку, после этого я перешел на обращение по имени, что было удобнее нам обоим. Мэгги с восторгом восприняла знакомство с Абигейл, и мы поужинали втроем два раза, пока она была в городе. Они прекрасно поладили, и когда Абигейл обняла Мэгги на прощание, я заметил, что Мэгги с каждым днем будто уменьшается в размерах: рак отнимал у нее сущность и объем.

Прямо перед наступлением Нового года Мэгги выложила видео со своим прогнозом, а затем связалась с родными. Как она и предвидела, мать умоляла ее вернуться в Сиэтл, но она решительно отказалась.

Как только вернулась с Мауи Луанн, Мэгги просветила ее насчет своих прогнозов и меня. Луанн утверждала, что подозревала что-то подобное с самого начала, и заявила, что мы с Мэгги должны провести вместе как можно больше времени, поэтому сразу же дала мне отпуск. В качестве нового управляющего галереей – и Мэгги, и Тринити согласились, что ее выбор на эту должность очевиден, – она могла принимать такие решения, в итоге у нас с Мэгги прибавилось времени, чтобы восполнить часть пробелов, поделиться тем, чего мы еще не знали о жизни друг друга.

На третью неделю января в Нью-Йорк прибыли мои родители. Мэгги еще не была прикована к постели, и она попросила разрешения поговорить с ними в мое отсутствие; разговор состоялся у нее в гостиной, она сидела на диване. Потом я спросил родителей, о чем они говорили.

– Ей хотелось поблагодарить нас за то, что усыновили тебя, – еле сдерживая слезы, ответила мама. – Она сказала, что ей несказанно повезло, – закаленная признаниями, связанными с ее профессией, мама плакала редко, но в тот момент не сдержалась, ее глаза заблестели от влаги. – Она хотела сказать нам, что из нас получились замечательные родители, и что она считает нашего сына прекрасным человеком.

Когда мама протянула руки, чтобы обнять меня, я понял, что ее особенно растрогало: что Мэгги назвала меня их сыном. Мое решение отправиться в Нью-Йорк далось моим родителям тяжелее, чем я думал, и я задался вопросом, сколько тайных мучений им причинил.

– Я рада, что ты смог познакомиться с ней, – прошептала мама, продолжая крепко обнимать меня.

– Я тоже, мама.

После приезда моих родителей Мэгги больше не бывала в галерее и не покидала квартиру. Дозу обезболивающих ей увеличили, трижды в день приходила медсестра делать инъекции. Мэгги иногда спала по двадцать часов подряд. Почти все это время я сидел рядом с ней, держа ее за руку. Она исхудала еще сильнее, дыхание стало прерывистым и сиплым, так что его было больно слушать. К первой неделе февраля она уже не могла встать с постели, но в минуты бодрствования еще находила в себе силы улыбаться. Обычно говорил в основном я – она для этого была слишком слаба, – но время от времени я слышал от нее то, чего прежде не знал о ней.

– Помнишь, я говорила тебе, что хотела бы, чтобы наша с Брайсом история кончилась иначе?

– Конечно, – кивнул я.

Она подняла на меня взгляд, по ее губам порхнула тень улыбки.

– Благодаря тебе я увидела финал, который хотела.

Родители Мэгги приехали в феврале и поселились в отеле-бутике неподалеку от ее квартиры. Как и мне, ее отцу и матери хотелось просто быть рядом с ней. Ее отец почти всегда молчал, уступив право говорить жене; практически все время он сидел в гостиной, включив по телевизору спортивный канал. Мама Мэгги занимала стул возле ее постели и нервно ломала руки; всякий раз, когда приходила медсестра, она требовала объяснений по поводу каждой инъекции обезболивающего и прочих медицинских манипуляций. Когда Мэгги бодрствовала, ее мама то и дело повторяла, что это несправедливо, и неустанно убеждала дочь молиться. Она утверждала, что онкологи в Сиэтле могли бы помочь, что Мэгги следовало послушаться ее; у кого-то из знакомых ее знакомых был один знакомый, который знал человека с четвертой стадией меланомы, и он по прошествии шести лет все еще в ремиссии. Иногда она сетовала на то, что Мэгги одна и так и не вышла замуж. Мэгги стоически терпела тревожное материнское нытье: все это она слушала на протяжении целой жизни. А когда Мэгги поблагодарила родителей и сказала, что любит их, ее мать была явно поражена тем, что Мэгги сочла необходимым говорить об этом. Ну разумеется, ты меня любишь, читалось на ее лице. Еще бы, я же столько для тебя сделала, несмотря на весь твой жизненный выбор! Было нетрудно понять, почему Мэгги считала общение с родителями изнурительным.

Отношения ее родителей со мной складывались гораздо труднее. Почти четверть века они успешно делали вид, будто у Мэгги и не было никакой беременности. Ко мне они относились настороженно, как к собаке, способной укусить, и держали физическую и эмоциональную дистанцию. О том, как я живу, меня почти не расспрашивали, зато подслушивали наши разговоры с Мэгги, поскольку ее мама почти не отходила от нее, пока она бодрствовала. Когда Мэгги объявляла, что хочет поговорить со мной наедине, миссис Доус неизменно фыркала, выходя из комнаты, а Мэгги в ответ лишь закатывала глаза.

Из-за маленьких детей Морган было трудно приехать в Нью-Йорк, но она все-таки вырвалась на пару выходных. Во второй ее февральский визит Мэгги и Морган проговорили минут двадцать. После ухода Морган Мэгги коротко посвятила меня в суть их разговора, то и дело усмехаясь, несмотря на почти непрекращающиеся боли.

– Она сказала, что всегда завидовала моей свободе и увлекательной жизни, – Мэгги слабо рассмеялась. – Представляешь?

– Разумеется.

– И даже заявила, что часто мечтала поменяться со мной местами.

– Хорошо, что вы сумели поговорить, – я пожал ее руку – хрупкую, как птичья лапка.

– И знаешь, что самое бредовое?

Я поднял бровь.

– Она сказала, что в детстве ей жилось так трудно, потому что родители больше любили меня!

Я невольно расхохотался.

– Но ведь на самом деле она так не считает, да?

– По-моему, считает именно так.

– Как ей это удается?

– Просто, – сказала Мэгги, – она даже не подозревает, насколько похожа на нашу маму.

В последние недели жизни Мэгги навещали и другие друзья и знакомые. Луанн и Тринити заходили регулярно и получили от нее такие же подарки, какой достался мне. Побывали у нее четыре знакомых редактора по иллюстрациям, специалист по фотопечати и еще какой-то сотрудник фотолаборатории, и во время этих визитов я услышал новые истории о приключениях Мэгги. Отметились и ее первый нью-йоркский босс, и два бывших ассистента, и даже домовладелец. Но в целом наблюдать эти визиты было для меня мучением. Я видел, как печалились ее друзья, когда входили в комнату, чувствовал, как они боялись сказать что-нибудь не то, пока приближались к кровати. Мэгги умела каждому показать, что рада ему, изо всех сил старалась объяснить, как много гости значат для нее. И всем представляла меня как своего сына.

Во время одной из моих редких отлучек из ее квартиры она как-то исхитрилась подготовить подарок для нас с Абигейл. В середине февраля, когда Абигейл снова прилетела в Нью-Йорк, и мы оба сидели у постели Мэгги, она объявила, что оплатила нам с Абигейл сафари в Ботсване, Зимбабве и Кении – путешествие продолжительностью более трех недель. Мы оба считали, что это слишком дорогой подарок, но она решительно отмахнулась от наших возражений.

– Это самое меньшее, что я могу сделать.

Мы оба обняли, поцеловали и поблагодарили ее, и она пожала Абигейл руку. А когда мы спросили, что нам предстоит увидеть, она принялась развлекать нас рассказами об экзотических животных и стоянках на лоне дикой природы, и пока говорила, в отдельные моменты выглядела совершенно так, как когда-то прежде.

И все же, в течение месяца было время, когда ее болезнь становилась для меня невыносимой, и мне требовалось изредка выходить из ее квартиры, прогуляться и проветрить голову. Как бы я ни был благодарен за то, что мне удалось близко познакомиться с Мэгги, отчасти я жаждал большего. Мне хотелось показать ей свой родной город в Индиане, хотелось станцевать с ней на нашей с Абигейл свадьбе. Хотелось сфотографировать ее с моим сыном или дочерью на руках, с радостно сияющими глазами. Мы были знакомы с ней не так долго, но мне казалось, что мы так же близки, как с Абигейл или с моими родителями. Я мечтал провести с ней больше времени, хотя бы несколько лет, и во время длинных периодов, пока она спала, порой не выдерживал и разражался слезами.

Должно быть, Мэгги почувствовала, как я горюю. Проснувшись, она ласково улыбнулась мне.

– Тяжело тебе, – хрипло выговорила она.

– Это самое трудное испытание из всех, через какие мне только доводилось проходить, – признался я. – Я не хочу тебя терять.

– Помнишь, что я сказала на этот счет Брайсу? Нежелание терять кого-либо коренится в страхе.

Я понимал, что она права, но лгать ей не желал.

– Мне страшно.

– Понимаю, – она дотянулась до моей ладони; ее рука была вся в синяках. – Но никогда не забывай: любовь всегда сильнее страха. Любовь спасала меня, и я знаю, что она спасет и тебя.