Николас Спаркс – Желание (страница 72)

Это были ее последние слова.

Мэгги скончалась той же ночью, в конце февраля. Желая избавить родителей от хлопот, она заранее организовала заупокойную службу в ближайшей католической церкви и настояла на кремации. Со священником она встречалась только один раз, незадолго до смерти, и по ее указаниям он провел непродолжительную службу. Я произнес краткую надгробную речь, хотя мои ноги так тряслись, что я боялся упасть. В качестве музыкального сопровождения она выбрала песню «(I’ve Had) The Time of My Life»[22] из фильма «Грязные танцы». Ее родители не поняли этот выбор – в отличие от меня, и пока звучала песня, я пытался представить Брайса и Мэгги сидящими рядом на диване в один из последних вечеров, который она провела в Окракоуке.

Я знал, как выглядел Брайс, знал, какой была Мэгги в шестнадцать лет. Перед смертью она отдала мне фотографии, сделанные в те давние времена. Я увидел Брайса, держащего лист фанеры перед тем, как заколотить им окно, увидел Мэгги, целующую Дейзи в нос. Она решила отдать эти снимки мне, потому что считала, что мне в большей степени, чем кому-либо, известно, как дороги они были ей.

Как ни странно, почти так же дороги они были и мне.

Мы с Абигейл прибыли в Окракоук утренним паромом, расспросили дорогу, взяли напрокат гольфкар и побывали в тех местах, которые упоминались в рассказах Мэгги. Увидели маяк и британское кладбище, проехали мимо лодок в гавани и школы, в которой не учились ни Мэгги, ни Брайс. После некоторых расспросов мы даже нашли место, где раньше стоял магазин, в котором Линда и Гвен пекли и продавали булочки – теперь там торговали безделушками для туристов. Где жили Линда и Брайс, я не знал, но проехал по каждой улице и не сомневался, что по меньшей мере один раз миновал и тот, и другой дом.

Пообедать мы с Абигейл заехали в паб «У Говарда», затем наконец направились на берег. В руках я нес урну, содержащую часть праха Мэгги, в кармане лежало письмо, которое Мэгги написала мне. Большая часть ее останков в другой урне уехала с ее родителями в Сиэтл. Перед смертью Мэгги спросила, не выполню ли я одну ее просьбу, и конечно, я никак не мог ей отказать.

Мы с Абигейл прошли пешком по берегу, я думал о том, сколько раз Мэгги и Брайс бывали здесь вместе. Ее описание было точным: это суровое и неосвоенное побережье осталось нетронутым современностью. Абигейл держала меня за руку, спустя некоторое время я остановился. Проверить свои предположения я никак не мог, но мне хотелось угадать место, где прошло первое свидание Брайса и Мэгги, и мне показалось, что участок берега, на котором я остановился, и есть тот самый.

Я передал урну Абигейл, вынул из кармана письмо. Что в нем написано, я не знал, но оно лежало на столике у ее постели, когда она умерла. На конверте она неровным почерком просила меня прочесть его, когда я буду в Окракоуке.

Открыв клапан конверта, я вынул письмо. Оно было недлинным, но написанным тем же неровным почерком, кое-где почти неразборчивым – сказывались действие лекарств и слабость. Я почувствовал, как из конверта выпадает еще что-то и вовремя успел подставить ладонь. Еще один ее подарок, сделанный мне. Глубоко вздохнув, я начал читать.

Дорогой Марк,

прежде всего хочу поблагодарить тебя за то, что нашел меня и стал моим сбывшимся желанием.

Хочу, чтобы ты знал, насколько особенный ты для меня, как я тобой горжусь и люблю тебя. Все это я говорила тебе и прежде, но ты должен знать, что преподнес мне один из прекраснейших даров, какие я когда-либо получала. Пожалуйста, поблагодари от меня еще раз своих родителей и Абигейл – за то, что дали тебе время, необходимое нам, чтобы узнать и полюбить друг друга. Как и ты, они замечательные.

Этот прах – то, что осталось от моего сердца. В символическом смысле. По причинам, которые мне незачем тебе объяснять, я хочу, чтобы его развеяли в Окракоуке. Ведь мое сердце навсегда осталось здесь. И я пришла к убеждению, что Окракоук – зачарованное место, где невозможное порой становится реальным.

Есть еще кое-что, что мне давно хотелось сказать тебе, хотя я понимаю, каким безумием это покажется поначалу. (Может, сейчас я и вправду безумна: из-за рака и лекарств все смешалось у меня в голове.) Однако я убеждена, что все-таки скажу тебе об этом, как бы невероятно это ни звучало, потому что сейчас все это кажется мне интуитивно правильным.

Ты напоминаешь мне Брайса во многих отношениях: своей натурой и мягкостью, своим состраданием и обаянием. Ты даже немного похож на него внешне, и поскольку вы оба спортсмены, ты двигаешься с той же гибкой грацией. Как и Брайс, ты не по годам взрослый и зрелый, и пока развивались наши отношения, все это сходство становилось для меня все более очевидным.

И вот во что я решила верить: каким-то образом через меня Брайс стал частицей тебя. Когда он заключал меня в объятия, что-то от него передалось тебе, и пока мы проводили вместе лучшие наши дни в Окракоуке, ты как-то сумел унаследовать присущие только ему одному качества. Значит, ты – наше общее дитя. Понимаю, это невозможно, но предпочитаю верить, что любовь, которую мы с Брайсом чувствовали друг к другу, как-то сыграла роль в появлении замечательного юноши – того самого, что я успела узнать и полюбить. С моей точки зрения, других объяснений нет.

Спасибо тебе за то, что разыскал меня, сынок. Я люблю тебя.

Дочитав письмо, я вложил его обратно в конверт и поднес к глазам приложенную к письму подвеску на цепочке. Она и раньше показывала ее мне, и на обороте подвески-ракушки я видел слова «На память об Окракоуке». Подвеска казалась странно тяжелой, будто вобрала в себя все их чувства, любовь всей жизни, уместившуюся в несколько коротких месяцев.

Когда я был наконец готов, я убрал подвеску и письмо обратно в карман и бережно принял урну из рук Абигейл. Начинался отлив, вода двигалась в том же направлении, что и ветер. Я шагнул на влажный песок, в который начали погружаться ступни, и представил Мэгги во время первой встречи с Брайсом на пароме. Прибой был ровным и ритмичным, океан простирался до самого горизонта. Его масштабы казались непостижимыми, даже когда я представлял себе парящего в ночном небе подсвеченного гирляндой воздушного змея. Надо мной солнце уже снижалось, я знал, что стемнеет рано. Вдалеке на песке был припаркован одинокий пикап. Пеликан скользил по гребням волн. Закрыв глаза, я увидел Мэгги, стоящую в темной фотолаборатории рядом с Брайсом или занимающуюся уроками за потертым кухонным столом. Потом представил себе поцелуй, во время которого, пусть даже на миг, все в мире Мэгги было идеальным.

А теперь ни Брайса, ни Мэгги уже не было на свете, и при этой мысли меня охватила ошеломляющая печаль. Я повернул крышку, открыл урну, перевернул ее и дождался, когда набежавшая волна унесет прах. Стоя неподвижно, я вспоминал «Щелкунчика», катание на коньках и украшение елки, поспешно смахивая непрошеные слезы. Вспоминал, с каким восторгом на лице она вынула из коробки Мэгги-мишку, и понимал, во что буду верить всегда: что любовь сильнее страха.

С протяжным вздохом я наконец повернулся и медленно направился к Абигейл. Я нежно поцеловал ее, взял за руку, и мы молча побрели вдвоем обратно по берегу.