Николь Селман – Одни из нас. Даже после самой тёмной ночи… (страница 2)
«Сколько… сколько я тут?» – голос Джоэла звучал чужим, разбитым.
«В отключке? Два дня. На затылке у тебя было симпатичное рассечение. Почистила, обеззаразила. Дал тебе настойку против заражения крови. Шансы были пятьдесят на пятьдесят, если честно. Рада, что мой труд и припасы не пропали даром».
Он попытался сесть. Мир поплыл, и острая, тупая боль в висках сдавила голову тисками.
«Лежи. Или, на худой конец, полусидя. Тебе нужен покой еще пару дней. Тогда будешь как новенький. Ну, или почти».
«Спасибо… Но моя группа…»
«Насколько я успела разглядеть – живы-здоровы. Отстреливались, потом убрались восвояси. Откуда вы шли?»
«С востока. Из Джексона. Почему ты не… не сказала им, что я с тобой?»
Она наконец повернула голову, и Джоэл увидел профиль в тени капюшона: острый подбородок, прямой нос. А потом она повернулась к нему полностью и скинула капюшон.
«Господи», – мелькнуло у него в голове.
Волосы, темно-шоколадные, вьющиеся тяжелыми волнами, обрушились ей на спину и плечи. И среди этой темной роскоши, у левого виска, лежала широкая, чистейшая седая прядь, как мазок лунной краски. Лицо было худым, с высокими скулами. Брови: левая – белая, тонкая, как нарисованная инеем, правая – темная, соболиная. Ресницы – та же история: слева белые-белые, справа темные. И глаза…
Глаза смотрели на него с любопытством и осторожностью. Один – холодного, зимнего голубого цвета, как лед в тени. Второй – ярко-зеленый, как молодая листва после дождя. Это была не просто разноглазость. Это была разбитая симметрия, шрам на самой красоте, делающий ее неотразимой и пугающей. «Какое чудовищное, великолепное творение уцелевшего мира», – ошарашено подумал Джоэл.
Она встала, подошла к костру и налила что-то в жестяную кружку. Руки ее были исцарапаны, но движения точные.
«Пей», – сказала она, протягивая кружку. Приказ. Не просьба.
Он поднес ее к губам, сделал глоток и скривился так, что, кажется, ощутил вкус этой гримасы на затылке. «На вкус как… как самое отборное дерьмо, извини за выражение».
Уголок ее рта дрогнул. Не улыбка, а ее тень. «Нужно. Это и лекарство, и обезболивающее. Одним махом. Выпей до дна, солдат».
Собрав волю в кулак, он осушил кружку. Через несколько минут тупая боль в голове отступила, сменившись тяжелой, но терпимой пульсацией. Затем она подала ему котелок с похлебкой – просто куски рыбы в ароматном бульоне с диким луком.
Джоэл ел жадно, не стесняясь, чувствуя, как тепло и сила возвращаются в тело. «Лучше любого ресторанного стейка», – пронеслось в голове, хотя он отдавал себе отчет, что это голод и «отборное дерьмо» в качестве аперитива сделали свое дело.
«Спасибо», – сказал он начисто выскобленному котелку. – Меня зовут Джоэл».
Она смотрела на него, ее разноцветные глаза оценивали. Казалось, она взвешивала риски. Потом вздохнула, откинув ту самую седую прядь. «Эх, ладно. Видела тебя практически голым, имя уж грех скрывать. Меня зовут Чарли».
Джоэл поперхнулся последней крошкой. «Чарли. Подходит. Ничего общего с хрупкими „Эммами“ из прошлого».
«В общем, пара дней отдыха, и – с богом, в свою коммуну. И да, – ее голос стал низким, почти шепотом, но от этого не менее весомым. – Если кому-нибудь, хоть кому-нибудь, проболтаешься про меня, про это место…»
«Пристрелишь?» – угадал он.
Она покачала головой, и в ее разноцветных глазах мелькнула ледяная искорка. «Нет. Это гуманно. Я отрежу тебе кое-что, что делает тебя мужчиной, и скормлю это первому же зараженному щенку. Понятно?»
Джоэл неожиданно для себя хрипло рассмеялся. Смех потянул раны, но он не мог остановиться. Это была смесь облегчения, боли и дикого восхищения. Эта девушка, эта Чарли, была как вспышка света в сером, предсказуемо-жестоком мире. Она спасла его, выхаживала, кормила и теперь с невозмутимым видом угрожала кастрацией.
В ней была та самая дикая, неукротимая правда, которой не хватало даже в Джексоне.
«Понятно как божий день», – выдохнул он, утирая слезу. – «Молчание – золото. Клянусь».
«Вот и молодец», – она кивнула, и на ее лице промелькнуло нечто, почти похожее на одобрение. – «И да, на всякий случай: если ночью вздумаешь руки распускать или ко мне подкатывать…»
«…хуй отрежешь», – закончил он за нее, уже с полуулыбкой.
«Бинго. Спи. Завтра, если окрепнешь, поможешь хворост собрать. За постой и лечение».
Чарли натянула капюшон и вышла из пещеры, растворившись в сумерках. Джоэл остался лежать, прислушиваясь к потрескиванию костра и новым, странно умиротворяющим звукам: легким шагам снаружи, шелесту листьев, свисту ветра в скалах. Боль отступала, уступая место любопытству. Кто она? Откуда эти глаза, эта седая прядь в двадцать с небольшим? Как одна выживает в этих краях?
«Чарли», – повторил он про себя. И впервые за долгое время думал не об Элли, не о Джексоне, не об угрозах завтрашнего дня. Он думал о загадке, спасшей ему жизнь. И понимал, что его обещание молчать будет самым легким, что он давал за последние годы. Потому что некоторые встречи стоит беречь только для себя. Как редкую, дикую, невероятно красивую и смертельно опасную птицу, которую страшно и грешно спугнуть.
Чарли
Выстрелы. Проклятые выстрелы. Они рвут тишину леса, как ржавый гвоздь – плоть. Я сидела на берегу, пытаясь по звуку определить, движется ли эта беда в мою сторону. «Вот и всё, – думала, – прощай, сухая пещера, прощай, запас кроличьих тушек. Придется сниматься с насиженного места». Вечный круговорот: найдешь укромный угол – его кто-то находит или стреляет рядом. Мир словно специально буравит тишину.
А потом река принесла «подарок». Сначала мимо, страшно размахивая ногами, пронесло мертвую лошадь. Жалко беднягу. А следом, в пятне пенистой воды, мелькнула спина в кожаной куртке. Человек.
Правило номер один, выжженное в мозгу за тринадцать лет: не лезь. Чужая смерть – не твоя вина. Чужая жизнь – не твоя ответственность. Любой незнакомец – потенциальная угроза. Логично, практично, проверено.
Но что-то щелкнуло. Не в голове – в груди. Какая-то глупая, доисторическая пружина. Может, вид того, как его безвольно крутит течением. Может, память о другой спине, на которую я смотрела, уже не в силах помочь… Без дум, на одном чистом инстинкте, я уже сбрасывала с себя одежду и ныряла в ледяную хватку весенней реки.
Вода ударила в виски, выгнала воздух из легких. «Идиотка, идиотка, идиотка!» – стучало в такт сердцу. Я доплыла, ухватила его за куртку. Тяжеленный. Мужчина, да еще в мокрой одежде. Из-под его темных волос на затылке струилась в воду тонкая дорожка крови, тут же смываемая, но не иссякающую. «Ранен. Отлично. Просто праздник какой-то».
Тащила его к берегу, скребясь сапогами по скользким камням. Руки горели, спина вопила. Затащила в пещеру и рухнула рядом, отплевываясь и дрожа. Он лежал бездыханный, бледный, как луна.
Пришлось заняться делом. Осмотр. Рассечение на затылке, приличное такое. Череп, слава всем забытым богам, цел. Промыла кипяченой водой – берегу для важного, а не для каждого прохожего, но ладно уж. Наложила пасту из подорожника и тысячелистника. Он сморщился, глухо застонал.
«Морщится. Значит, нервная система жива. Будешь жить, нахаленок речной. Хотя зачем тебе это надо – большой вопрос».
Потом встала самая дурацкая задача. Он был мокрый насквозь, зубы отбивали дробь даже у него в бессознательном состоянии. Оставлять в этом – гарантированная пневмония и все мои усилия коту под хвост. Значит, надо раздевать.
«Чарли, ты взрослая, самостоятельная, видавшая виды женщина. Это просто медицинская процедура. Как снять шкуру с кролика. Только… теплее».
Снимала, стараясь не смотреть. Куртку, свитер, сапоги. Потом пришлось браться за штаны. «Господи, да это просто анатомический манекен. Совершенно бесчувственный манекен. Мышцы, сухожилия, ничего личного».
Развесила его одежду у костра, вернулась, накрыла его своим запасным одеялом из оленьей шкуры. И только тогда, в свете пламени, позволила себе взглянуть.
И… обомлела.
Незнакомец был… чертовски симпатичным. Лет под пятьдесят, но время, вместо того чтобы испортить, лишь добавило красок. Седые пряди в темных волосах – не возрастная слабость, а знак отличия, как у седого волка. Нос с горбинкой – не сломан, а именно такой, характерный, упрямый. Небрежная, коротко подстриженная борода обрамляла сильный подбородок. А тело… «То есть торс. Анатомический торс» – было покрыто рельефными, не качковскими, а рабочими, жилистыми мышцами. Шрамы. Их было несколько. Старые, белесые. Карта былых битв.
Я поймала себя на том, что сижу, подперев голову рукой, и разглядываю его, как диковинку. И на губах у меня блуждает какая-то дурацкая, мечтательная улыбка.
– Что? Нравится? Чего это я? – мысленно фыркнула я. – С ума сошла? Ты ведешь себя как последняя извращенка, Чарли! Он может быть бандитом, мародером, работорговцем! Проснется, возьмет свой здоровенный кулак и…
И тут он тихо застонал во сне и повернулся на бок, к огню. Лицо разгладилось, стало почти безмятежным. И черт возьми, он от этого стал выглядеть еще… симпатичнее.
«Абсолютная констатация факта, – строго сказала я себе. – Объективная оценка биологического экземпляра. Выживаемость у таких высокая. Значит, может быть полезным… Нет! Не может! Он опасный незнакомец!»