Николь Селман – Одни из нас. Даже после самой тёмной ночи… (страница 1)
Николь Селман
Одни из нас. Даже после самой тёмной ночи…
Пролог.
Была ли связь близнецов из плоти и крови? Нет. Это было нечто более прочное и незримое – общая душа, разделенная на два тела. Мы были двумя нотами одной гармонии, двумя руками, рисующими одну судьбу. И мы знали, как дикие звери знают шестым чувством, что случится с одним, когда падет другой. Мы боялись этого знания больше, чем скрипа зараженных в ночи. Ибо смерть одного – не конец для второго. Это начало одинокого агонизирующего акта, где вторая нота навеки обречена звучать фальшью, разрывая тишину воспоминанием о потерянной целостности.
С момента, когда мир содрогнулся в лихорадке Кордицепса, наша симфония звучала в глухом, заброшенном зале. Родители пали, став первой, самой горькой жертвой, оплаченной за наше будущее. Их последний крик – не ужаса, а яростной команды «Бегите!» – стал дирижерской палочкой, взмахнувшей над нашими следующими тринадцатью годами.
Тринадцать лет скитаний. Заброшенные мотели, где пыль лежала саваном на мечтах прошлой жизни; прогнившие хижины, чьи стены пропускали не только холод, но и шепот былого уюта; пещеры, где дыхание земли смешивалось с нашим, двумя испуганными зверьками. Мы были детьми, но детство было для нас роскошью, как теплая ванна или немыслимая тишина без кошмаров. Взросление пришло к нам не с годами, а с первой взятой жизнью – зараженного, а потом и человека, чьи глаза светились не желтым цветом гриба, а черным огнем алчности.
Мой брат, Элиас, нес свой груз не как старший – мы родились с разницей в минут, – а как щит. Он был скалой, о которую разбивались волны этого нового, чудовищного мира. Он делил последнюю крысиную тушку, грел мои ледяные пальцы своим дыханием, а его глаза, одинаковые с моими по цвету, были всегда прищурены в оценке угрозы. Мы примыкали к группам выживших лишь на время – ровно настолько, чтобы перенять навык: как ставить силки, как отличать ядовитый корень от съедобного, как чистить затвор, чтобы он не клинил в ответственный момент. Но мы всегда уходили. Доверие было валютой, которой мы не располагали. Ее съела инфляция апокалипсиса.
Однажды у костра, пламя которого отражалось в его серьезных глазах, он заговорил о будущем, которое считал неизбежным.
– Природа возьмет свое, Чарли, – сказал он, и в его голосе не было ни смущения, ни романтики. Был холодный, практичный расчет полководца, планирующего последнюю линию обороны. – Рано или поздно. И когда этот день настанет, не беги от него. Выбирай. Внимательно. Сильного не только кулаком, но и духом. Того, кто сможет защитить тебя, когда меня… когда меня не будет рядом. И пусть он будет тем, кого тебе будет не против вспомнить.
Я фыркала, отводя взгляд, чувствуя, как горят щеки. Но он был неумолим.
– Этот мир, он отнимает не только жизни. Он крадет выбор. Я не позволю, чтобы твой первый раз был взят силой. Чтобы в память врезались только боль, грязь и ненависть. Пусть в ней останется хоть что-то человеческое. Хоть тень того, что было до.
И он учил меня. Не только обороне, стрельбе или травам. Он учил меня читать в глазах чужаков истинные намерения. Видеть за улыбкой – оскал, за предложением помощи – расчет. Мы слышали шепот о карантинных зонах, где люди, не тронутые грибом, жили хуже скотов, превращенные в рабов своими же. Наша воля была нашей единственной территорией, и мы защищали ее яростнее, чем любое поселение – свои стены.
Он всегда был моим щитом. Моей тенью и моим светом. А я… я стала его слабым местом. Его Ахиллесовой пятой. И когда пришло время, я не смогла стать для него тем же щитом. Я не уберегла.
Он погиб не от щупальца кордицепса и не от пули мародера. Он погиб, совершив выбор, на который был обречен с той минуты, как стал моим защитником. И когда связь, та самая незримая пуповина, разорвалась… со мной случилось нечто большее, чем просто горе. Это был внутренний катаклизм. Часть моей души ампутировали без анестезии, оставив зияющую, кровоточащую пустоту. И эта пустота проявилась снаружи – не как слеза или морщина, а как грубый, безобразный шрам, рассекший не только кожу, но и само мое отражение. Он стал внешним символом внутреннего разлома.
Печатью утраты.
Теперь симфония оборвалась. Осталась одна нота, вибрирующая в тишине, болезненно-громкая в своем одиночестве.
Меня зовут Чарли. И я – выжившая. Но это не гордое звание. Это приговор. Это память о второй половине себя, навеки оставшейся там, в темноте, куда я не могу последовать. Пока не могу.
Глава 1. Таинственная незнакомка
Мир, который мы помнили, был мертв. И никакая вакцина, даже ценой жизни девочки, не спасла бы его. Не от грибка – от нас самих. От той бездны порока, в которую мы рухнули с таким энтузиазмом, будто только и ждали повода. Мой выбор был эгоистичным. Он был для меня. Элли стала дочерью, живым, дышащим пластырем на ране, оставленной смертью Сары. Она ненавидит меня – я это вижу в скупых взглядах, в напряженной линии ее плеч, когда мы говорим. Она обещала пытаться простить. Обещала. А я… я подарил ей самое ценное в этом новом, жестоком мире: шанс иметь семью. Скоро у нее родится ребенок, и тогда она поймет истинную цену моего выбора. Поймет, что такое настоящая забота, этот вечный страх и непреходящая ответственность.
А пока я погружаюсь с головой в работу. Джексон – наше хрупкое убежище, наш ковчег. Я строю, проектирую, чиню. И выезжаю в рейды, как сегодня. За припасами, за обломками прошлого, за любой мелочью, которая может сделать жизнь в городе чуть устойчивее. Мы стараемся производить все сами, но призрак старого мира иногда манит удобствами: болтом, гвоздем, клочком не протёртой бумаги.
Сейчас я в седле, мой маленький отряд движется к старому мосту. Данные говорят о складах по ту сторону. На нутро легла тяжелая, холодная слизь предчувствия. Старая песня инстинкта, которую я научился не игнорировать. «Тише, – говорю себе. – Просто ветер с реки».
Передовые уже на мосту. Джоэл, уже не молодой но дерзкий, следует за ними. Его конь ступает уверенно по прогнившим доскам.
Выстрел прозвучал не как гром, а как сухой щелчок, переходящий в свист. Пуля ударила не в него – в лошадь Джоэла. Животное взвыло, встав на дыбы, и рухнуло вниз, увлекая за собой всадника. Я увидел, как их тела, слившись в один беспомощный ком, исчезли за перилами, в бурлящую пену реки. Холодный укол адреналина вонзился в сердце. «Засада!»
Перестрелка вспыхнула мгновенно. Пули запели вокруг нас. Мародеры? Федра? В хаосе не разберешь. Мы ответили огнем, отступая, прикрываясь опорами моста. Но Джоэла уже не было. Река, холодная и безразличная, поглотила его.
–-
Сознание возвращалось к Джоэлу волнами, каждая более болезненная, чем предыдущая. Сквозь гул в ушах и ледяную боль во всем теле он ощущал рывки. Его тащили. По земле. Камни и корни впивались в спину сквозь мокрую ткань. Потом – остановка. Чьи-то быстрые, уверенные руки ощупывали его голову, раздвигали волосы на затылке. Прикосновения были не грубыми, но и не нежными. Деловыми.
В рот потекла горькая, отвратительная жижа. Он попытался выплюнуть, но пальцы крепко сжали его челюсти, заставив проглотить. Кашель сотряс его тело.
Затем его перевернули. Холодный ветер весеннего вечера обжег мокрую кожу. Но где-то рядом было тепло. Треск костра. Запах дыма, смешанный с запахом влажной земли. Сильные руки стащили с него куртку, потом свитер.
Он собрал все силы и приподнял веки. Над ним, заслоняя тусклое небо, склонилась фигура в темном капюшоне. Лица не было видно, только тень.
Голос прозвучал сквозь шум в голове, тихий, но отчетливый. Женский. Низкий, хрипловатый от усталости или привычки говорить мало, и оттого невероятно… красивый. В нем была глубина старого дерева и звонкость ручья.
«Не обольщайся. Не бросить беззащитного – не значит домогаться. Ты промок насквозь. Умрешь от воспаления легких, а я зря время потратила».
Джоэл хотел что-то сказать, поблагодарить, спросить, но тьма нахлынула снова, мягкая и неумолимая.
В полном забытье, он видел сны, но один запомнился особенно… Холод от которого сбивало зубы… усталые слова
И потом согревающее тепло, объятие… "
Это сработало, в мгновение я чувствовал тепло, даже жар исходящий от тепла хрупкого женского тела.
Он проснулся от тепла на лице и урчания в животе, настолько громкого, что, казалось, разбудило его само. Сознание прояснилось. Он лежал не на земле, а на плотном ложе из хвои и сухих листьев. Под головой – свернутая мягкая ткань, пахнущая дымом и… полынью. Воздух был теплым, влажным и наполненным ароматом – божественно-сытным ароматом варящейся на костре рыбы.
Он медленно повернул голову. Огнь плясал в неглубокой яме, над ним на треноге висел почерневший котелок. Пещера. Небольшая, сухая. Своды уходили в темноту.
«Проснулся?»
Голос. Тот самый. Он шел со стороны входа, где у стены, спиной к нему, сидела фигура. Бесформенная черная кофта с капюшоном, темные шорты, гольфы. Вид одинокого путника, призрака лесов.
«Думала, конец тебе. Не выкарабкаешься. Но ты, похоже, борец. Упрямый», – сказала она, не оборачиваясь.