Николь Краусс – Быть мужчиной (страница 9)

На следующем фото я его замечаю не сразу. Он плавает в водоеме у подножия водопада в компании каких-то друзей — рот открыт, глаза смеются, затвор щелкнул в момент, когда он что-то кричит фотографу. На третьей фотографии он присел на корточки на большом камне, без рубашки, в руке сигарета, рядом сидит, вытянув ноги, какая-то девушка. Теперь мне кажется еще более странным, что я так хорошо знаю его лицо — мое собственное лицо, — потому что у этого беззаботного юноши очень мало общего с моим отцом, который даже удовольствиям предавался дисциплинированно и целеустремленно. На последней фотографии он раскинул руки и смеется, а пустыня у него за спиной тянется куда-то в бесконечную даль. Вид этот порождает во мне смутное томление, будто я там тоже когда-то была или будто часть меня там так и осталась, а может, это просто чувство, что я отдала бы что угодно, лишь бы встретиться там с ним, встать лицом к лицу, а за мной тянулось бы в бесконечную даль зеркальное отражение пустыни.

Я незаметно засыпаю, а когда снова открываю глаза — за окном туманный рассвет, и мне кажется, что-то меня разбудило. Мне снилось какое-то место, которое вроде бы было квартирой отца и туда приходило и уходило множество народа, но на самом деле это место больше напоминало вокзал маленького городка. Во сне я понимала, что мой отец умирал там, в кабинете начальника станции, словно Толстой. Я встаю, чтобы налить себе стакан воды, и в коридоре вижу, что дверь второй спальни слегка приоткрыта. Когда я ее открываю, изнутри доносится сильный запах — так пахнет мужское тело, погрузившееся в сон. Я вижу, что он зарылся в одеяло, ноги торчат за край кровати, руками обхватил подушку и дышит ровно. Он ушел в сон с головой, полностью ему отдался, будто у него больше не осталось в мире никаких дел, кроме как спать вот так, сном мертвых. Глядя на него, я тоже начинаю засыпать. Его сон будто зачаровал меня, ноги мои наливаются тяжестью, и мне хочется только упасть обратно в постель и погрузиться в долгий сон, лишенный сновидений. Я так устала, что если б кровать в маленькой комнате не была настолько узкой, я забралась бы в нее рядом с ним, свернулась клубочком и закрыла бы глаза. Я из последних сил пячусь, возвращаюсь по коридору в большую спальню, а добравшись до нее, падаю в постель.

Когда я наконец заставляю себя встать, уже полдень и сквозь пластины ставней струится солнечный свет. После долгого сна в темноте я чувствую себя беспокойно и не могу расслабиться. Дверь маленькой спальни закрыта. Я иду пешком до бассейна на крыше центра Дизенгоф, большого торгового центра с магазинами дешевой одежды и кинотеатром. В бассейне плавают туда-сюда женщины в купальниках с растянутой нижней частью, и старик в золотой купальной шапочке тоже тут — он стоит у мелкого края и делает упражнения для коленей. Если он поскользнется, уйдет под воду и не всплывет, придет спасатель и выловит его, но когда старик закончит заниматься и пойдет домой, там спасателей не будет. Однажды он поскользнется и уйдет на глубину в собственном доме или на улице, так же как мой отец в ресторане. А может, все совсем не так случается — может, в какой-то момент вдруг исчезают грузики, которые удерживают на месте жизнь.

Я тридцать раз проплываю дорожку бассейна, потом иду пешком обратно в квартиру. Дверь спальни незнакомца по-прежнему закрыта. Я делаю себе тосты, потом иду читать в соседнее кафе, где косоглазый официант в джинсах скинни улыбается, выдавливая для меня апельсиновый сок. Потом я брожу по рынку. Какой-то человек пытается продать мне шляпу, но я не хочу шляпу. Чего же я тогда хочу, интересуется он. Я иду на пляж и смотрю, как волосатые мужчины играют в пэдлбол. Когда я возвращаюсь в квартиру отца, уже вечереет, тени на тротуаре удлиняются в сторону, противоположную морю, а инженер в кухне готовит фаршированный перец. Только в этот момент, ровно когда я захожу и вижу, как он заглядывает в духовку, мне приходит в голову, что все это мог устроить отец. Написал же отец завещание, дал Корену ключи и устроил так, чтобы я узнала, — он хотел, чтобы я сюда приехала. Точно так же он мог и договориться со старым другом присмотреть за мной или передать мне какое-то сообщение, неважно, насколько тактично, дать мне знак, что делать теперь, раз его нет.

— Ты вернулась, — говорит он, делая потише новости по радио. — Хорошо. Ужин почти готов. Вишни любишь? У бакалейщика сегодня были вишни.

Я хочу его спросить, где он был прошлой ночью. Я хочу спросить, что за подводное течение затянуло меня вместе с ним в бездонный сон. Но в чем, собственно, состоял бы мой вопрос? Так что я просто накрываю на стол и гадаю, на каком стуле обычно сидел отец. Наверное, думаю я, на том, что ближе к плите, у окна, — вчера вечером там Вооз сидел. На этот раз, когда мы садимся есть приготовленный им ужин, он на своем стуле, я на своем, я стараюсь вести себя дружелюбнее. Что-то изменилось, и он это чувствует. В обращенном на меня взгляде его живых глаз, еще более светлых, чем я запомнила, читается вопрос и что-то еще, какое-то печальное терпение. Хорошо бы он заговорил — но он продолжает молчаливо есть. Завязывать разговор приходится мне, так что я рассказываю ему, что я на самом деле не студентка, что я уже три года работаю в бюро у одного архитектора, но мне там не нравится. Просыпаясь по утрам, говорю я ему, я вовсе не предвкушаю то, что придется сидеть часами за компьютером, терпеть приступы дурного настроения у архитектора и слушать жалобы его богатых клиентов.

— Так почему же ты не уходишь? — спрашивает он, вытирая рот.

После ужина он принимает ванну, и я у себя в комнате слышу, как за стеной перекатывается вода каждый раз, когда он шевелится. Через двадцать минут он выходит из ванной в той же одежде, свежевыбритый, влажные волосы аккуратно зачесаны назад.

— Я ухожу, — говорит он, — квартира вся твоя. — Он идет по коридору к маленькой спальне, несет зубную щетку и полотенце. Из ванной тянет влажным воздухом, который пахнет его кремом после бритья.

— Зачем вы сюда приехали? — выпаливаю я, когда он снова выходит в коридор. И немедленно об этом жалею — не так я собиралась задать этот вопрос. Я хотела дать ему знать, что понимаю — все это шарада, которую мы разыгрываем ради отца. Поэтому я поспешно добавляю: — Просто проверить, не протекло ли где?

— Кое с кем повидаться, — отвечает он, и по тому, как он это говорит, засовывая руки в карманы, я чувствую, что речь идет о женщине. Я второй раз удивляюсь сама себе, тому, какое разочарование я ощущаю от его ответа. Не это я рассчитывала от него услышать — хотя чего я, собственно, ждала? Что он скажет, будто приехал из-за меня?

А потом я сама себя удивляю еще раз — через пару минут после того, как он выходит из дома, я покидаю квартиру и сбегаю вниз по лестнице. Я следую за ним по улице, держась на некотором расстоянии. Он проходит под деревом шелковицы, и я тоже. Он переходит на другую сторону, и я тоже. Он останавливается посмотреть на высокое здание, которое строят неподалеку, и я тоже останавливаюсь и смотрю вверх. Мне кажется, я еще очень долго могу так идти, следуя тенью за чужой жизнью.

Вскоре мы доходим до незнакомой для меня части города, и тут все выглядит еще более потрепанным. Балконы будто держатся на паре винтиков. Он заходит в булочную и выходит, держа перевязанную бечевкой коробку. Печенье? Какое именно? Или пирожные? Любимые пирожные этой женщины, которые стали уже неизменной частью его визита и она каждый раз их ждет? Незнакомец смотрит через улицу, и на секунду мне кажется, что его взгляд пересекается с моим. Но на лице его ничего не отражается, он отворачивается и идет дальше. Через несколько кварталов он заходит в супермаркет, и на этот раз я прячусь за машиной, пока он не выходит с пластиковым пакетом.

Уже стемнело. Незнакомец, Вооз — если его и правда так зовут, — так и шагает где-то впереди. Мы уже почти час идем. Но меня это не беспокоит, я всегда любила ходить пешком. Отец часто рассказывал, что даже в детстве я в состоянии была ходить на дальние расстояния и никогда не жаловалась. Если б не жажда и не то, что я выбежала из дома, не взяв кошелька, я бы всю ночь так могла идти. Но мне уже начинает ужасно хотеться пить, и я вспоминаю об этом каждый раз, когда мы проходим мимо проволочного контейнера для мусора, наполненного оттисками чужой утоленной жажды.

Наконец незнакомец останавливается у приземистого оштукатуренного многоквартирного дома. Садик перед домом зарос — у самого входа огромный куст, а фасад частично закрывают темные блестящие листья одичавшего на вид дерева. Незнакомец медлит, поднимает голову, а я вижу сквозь листья, что в окнах на первом этаже горит свет. Он заходит в садик, но в здание не входит, а сворачивает в боковую аллею. Оттуда выбегают четыре или пять тощих кошек. Они вьются вокруг его ног и мурлычут, пока он достает консервные банки из пакета, с которым вышел из супермаркета. Сняв крышки, незнакомец расставляет банки на земле. Кошки набрасываются на еду, из кустов выбегает еще несколько. Пустые банки он отбрасывает ногой в сторону, и кошки нервно отбегают. Он что-то говорит, успокаивает их, и они возвращаются к еде. Я стою в свете фонаря, мне уже все равно, видит он меня или нет. Но если незнакомец и заметил меня, то виду не подает. Он запихивает пакет в карман и возвращается к главному входу, снова медлит, словно пытаясь что-то унюхать в ночном воздухе, и снова смотрит вверх, на освещенные окна, полускрытые листвой. Ветки шевелятся на ветру, постукивают о стекло, а он стоит, позванивая мелочью и ключами в кармане, будто пытается выбрать один из двух вариантов. Потом он расправляет плечи, быстрым шагом проходит по дорожке и скрывается в темном подъезде. Какая-то кошка испускает вопль, где-то включен телевизор, но в остальном стоит тишина. На мгновение мне кажется, что я слышу волны, но это просто ветерок все громче шелестит листвой. Я перехожу на другую сторону пустой улицы, но оттуда еще сложнее заглянуть в окна. Явно придется лезть на дерево.