Николь Краусс – Быть мужчиной (страница 10)

Встав у основания ствола, я ищу опору и наконец умудряюсь подтянуться и залезть. Мелкие веточки цепляются за мою футболку, от смолы, сочащейся из сломанных ветвей, руки липкие. Один раз я поскальзываюсь и чуть не падаю. Но вот наконец я достаточно высоко и достаточно близко, я почти могу дотянуться до них рукой — до молодой женщины и ребенка, которые спокойно сидят за столом, обрамленные прямоугольником света. Длинные волосы этой женщины заплетены в косу, а когда она поднимает голову от книги, чтобы посмотреть, что нарисовал ребенок, я вижу, какие светлые у нее глаза, и вдруг очень отчетливо и спокойно понимаю, что кто-то где-то каким-то образом дал этому человеку не тот ключ, что вот та дочь, за которой он приехал присмотреть. Ноги у меня дрожат от напряжения, я изо всех сил цепляюсь за ствол и жду, пока она услышит звонок в дверь и впустит его. Почему он так тянет? К чему он готовится по другую сторону ее двери? Может быть, для мертвых закрыты только их собственные двери, двери тех, кого они любят?

И тут я слышу внизу шаги и вижу, как он торопливо выходит на улицу. Я спускаюсь, ломая веточки, царапая лицо и руки, потом спрыгиваю, жестко приземляюсь и пускаюсь бежать. В дальнем конце квартала кто-то заворачивает за угол, но, когда я туда подбегаю, Вооза нигде не видно, а тихая улочка выходит на широкий шумный проспект. Мимо едут машины. Со скрипом останавливается автобус, и мне кажется, что он может быть с другой стороны, но, когда автобус отъезжает, на тротуаре никого нет. Я заглядываю в единственное еще открытое заведение, круглосуточную аптеку на углу, но там среди коробочек и бутылочек вижу только старуху, которая опирается на трость и терпеливо ждет, пока ей отпустят лекарство по рецепту. Как он мог вот так взять и исчезнуть, думаю я, сердясь на него и на себя. Хотя на самом деле вопрос в том, как я до этого-то места умудрилась за ним проследить.

В Тель-Авиве море всегда неподалеку, и, выйдя на берег и сориентировавшись, я понимаю, что нахожусь ближе к квартире отца, чем предполагала. Море в темноте выглядит по-другому, оно кажется больше по размеру и более живым, даже разумным. Дойдя до скалистой насыпи за старой давно закрытой дискотекой, я вижу нескольких мужчин, которые забросили удочки с края насыпи в черную воду. Какое-то время я за ними наблюдаю, но у них не клюет. Я думаю, не пойти ли домой и не подождать ли своего незваного гостя. Но мне кажется, он не вернется, только не сегодня, и не завтра тоже. Еще мне кажется, что замок я соберусь сменить не раньше, чем лет через десять, когда у меня уже свои дети будут.

Домой я возвращаюсь уже за полночь. Я заглядываю в его спальню, но там никого нет, как я и ожидала, а постель аккуратно застелена. Голова у меня тяжелая, я страшно устала. Я раздеваюсь, оставляя след из скинутых вещей по пути из коридора к кровати, — я всегда так делаю, когда живу одна. Ставни закрыты, и я в полной темноте дохожу до кровати на ощупь, потом падаю поверх одеяла. И только тут, неподвижно лежа с открытыми глазами, я слышу чье-то ритмичное дыхание: в этой постели уже кто-то спит. Я вскрикиваю и взмахиваю руками, и кулак мой попадает во что-то теплое и мягкое. Я в потемках ищу лампу, и, когда свет загорается, вижу, что он растянулся на кровати в майке, с полуоткрытым ртом, так же глубоко уйдя в сон, как и раньше. Вряд ли он пришел домой задолго до меня, но от берега бодрствования уплыл уже так далеко, что ни мой крик, ни удар кулака его не разбудили. У меня отчаянно колотится сердце; я хватаю с пола футболку и быстро ее натягиваю. Я собираюсь силой разбудить его и потребовать объяснений, велеть ему убираться из моей кровати, из кровати моего отца — во всяком случае, из кровати, которая ему не принадлежит, потому что его кровать, если она у него вообще есть, стоит дальше по коридору. Но как раз когда я собираюсь встряхнуть его за плечи, меня словно мороз пробирает. Мне вдруг становится страшно его будить, будто он все это время ходил во сне, как лунатик, как будто если я его разбужу, это нарушит равновесие, будто от этого что-то прекратится или навеки замрет.

Я выключаю лампу, аккуратно закрываю за собой дверь, иду по коридору в дальнюю спальню и залезаю в узкую кровать. Какое-то время мне кажется, что я так и не засну, но потом я открываю глаза, и уже утро, и я слышу, как кто-то наполняет ванну. Но это не ванна — это в квартире выше вода течет по трубам в стене. Наверное, скоро опять будет протечка, и незнакомцу придется встать и разобраться с ней. Я вылезаю из постели и иду искать его в спальне отца. Дверь открыта, постель пуста и не прибрана. Входя в гостиную, я чуть об него не спотыкаюсь. Он свернулся клубочком на полу, подтянув колени к животу и сложив между коленями руки, и спит сном младенца. Я осторожно толкаю его ногой, но он даже не шевелится, защищенный безбрежностью своего сна. Интересно, сколько это еще будет тянуться, думаю я. Скоро придет зима, море потемнеет, пойдет дождь, оставляя следы на разбитом асфальте. И при этом в глубине души я сразу понимаю, что тянуться это будет очень долго. Что я привыкну перешагивать через этого незнакомца по пути на кухню, потому что так люди обычно и живут, небрежно перешагивая через подобные вещи, пока они не перестают нам мешать и не удается совсем о них забыть.

Конец дней

На третий день пожаров, когда они пересекли административные границы и горело уже в городе, позвонил раввин, чтобы узнать, пришло ли решение о разводе ее родителей. Его звонок разбудил Ноа. Еще не было и половины восьмого, но раввин, наверное, проснулся с рассветом — он существовал в ином, более древнем мире. Она поставила звонок на удержание, встала и пошла копаться в куче почты, накопившейся с отъезда Леонарда и Моники. Под счетами и рекламными брошюрами нашелся толстый коричневый конверт от Верховного суда Калифорнии.

— Алло, — сказала она в трубку, — да, пришло.

Наверное, палец у нее соскочил, потому что голос раввина вдруг полился из динамика на увеличенной громкости, объясняя ей, куда и когда привезти ему экземпляр решения, чтобы можно было окончательно оформить и официально зарегистрировать гет, еврейское соглашение о разводе. Она записала адрес. Раввин завтра вылетал в Польшу, вез туда группу из тридцати пяти человек. Прежде чем отбыть к лагерям и гетто, он хотел покончить с этим вопросом. «Чтобы все было в порядке», — сказал он. Поэтому документ, который Ноа держала в руках, был нужен ему немедленно. По возможности сегодня, в крайнем случае завтра утром. Про пожары раввин не упоминал. Они горели здесь и сейчас, поэтому его не интересовали.

Семья Ноа тоже каждое лето отправлялась в прошлое. На три тысячи лет назад, в железный век и череду тогдашних катастроф. Леонард любил говорить, что они наживаются на чужих трагедиях. Эту фразу ее отец обязательно произносил каждый июнь, когда новые участники раскопок приходили слушать его приветственную речь, так что для Ноа наступление лета с его душной жарой и нагромождением времени давно уже стало ассоциироваться с апроприацией давнего человеческого страдания. Археология, любил повторять Леонард, представляет собой антитезу строительства: работа археологов уходит в глубь, а не ввысь, и при этом разрушает, а не создает. Когда он это говорил, Ноа всегда пыталась найти в его голосе оттенок сожаления, но у нее так и не получилось. Когда ей было десять, она как-то присутствовала при споре отца с его заместителем, археологом по имени Юваль, у которого была трехногая собака. Юваль переживал насчет небольшой сохранившейся до сих пор стены, которую ему не хотелось сносить. «Думаешь, ты еще хоть раз вспомнишь об этой стене?» — поинтересовался отец. Юваль вытер пот со лба тыльной стороной облепленной грязью руки. «Сноси давай», — скомандовал отец и устало удалился навстречу ошеломляюще яркому солнечному свету.

Леонард начал раскопки в Мегиддо еще до рождения дочерей. Греки называли Мегиддо Армагеддоном, и в библейской книге Откровения предсказано было, что именно здесь в конце времен армии сойдутся на битву. Но прошлое его уходило в глубь на тысячелетия. Двадцать лет Леонард уходил в глубь, столетие за столетием, и наконец добрался до десятого века до нашей эры, когда, если верить Библии, царь Давид объединил Израиль на севере и Иудею на юге. Именно в Мегиддо, как любил говорить Леонард, велась большая игра за Соединенное Королевство Израиль. А еще там играла в свои игры Ноа — они с Рейчел проводили в Мегиддо каждое лето, сначала под присмотром студентов, а потом, когда выросли, стали развлекать себя сами. В то время они целыми днями читали книжки в мягких переплетах, валяясь на сухом газоне киббуца, в котором жили во время раскопок, или плавали в бассейне, где хлор щипал им глаза и из-за этого все вокруг виделось расплывчато.

А теперь Рейчел проходила стажировку в Нью-Йорке, Моника поехала в Европу ухаживать за больной матерью, а Леонард вернулся в Мегиддо в одиночестве. А Ноа, тоже в одиночестве, открыла дверь в патио и понюхала воздух. Едкий запах пожара плохо сочетался с жизнерадостным утренним солнцем, свет которого пробивался сквозь листву. Семь часов — значит, в Мегиддо уже пять часов дня, в это время начинали мыть найденные за день осколки керамики. Ровно в пять тридцать приходил Леонард, и команда высыпала корзину за корзиной этих осколков ему на рассмотрение, а он быстро их осматривал и решал, что отправить на реставрацию, а что выкинуть. Ноа за прошлые годы множество раз видела эту процедуру. Она обычно садилась поблизости, чтобы успеть схватить со стола что-то из отвергнутого — терракотовую рукоятку или покрытый эмалью осколок, который можно было спасти от участи мусора.