Николь Краусс – Быть мужчиной (страница 11)

Вырастив двух дочерей и пройдя вместе огонь и воду, ранней весной Леонард и Моника расстались по взаимному согласию. Тем, кто спрашивал о причинах развода — и многим из тех, кто не спрашивал, — они объясняли, что после двадцати пяти лет брака готовы к новым приключениям. В чем состояли эти приключения, ни тот, ни другая не говорили, но для Ноа было ясно, что речь скорее о личной жизни, чем о путешествиях. Они были настолько либеральны и продвинуты, что не видели особой трагедии в расставании — мы же останемся друзьями, объясняли Леонард и Моника. Разошлись они настолько мирно, что взяли с собой Ноа и Рейчел на гет, еврейскую церемонию развода. Они взяли с собой дочерей точно так же, как когда-то водили их посмотреть исцеляющий танец племени сан в Намибии и смену караула у Букингемского дворца. Моника выглядела как всегда безупречно, на ней было платье в цветочек. Рейчел специально приехала из своего колледжа на Восточном побережье за день до церемонии. Развод оказался неожиданностью для них обеих, но Рейчел была убеждена, что для него была какая-то конкретная причина. Ноа тоже хотелось бы в это верить — хотелось думать, что только недавние события были для них тайной, а не какая-то основополагающая истина многолетней давности. По дороге на гет она слушала бесконечные истории родителей об их знакомстве и о ранних годах брака, когда девочки были маленькие. Точно так же в прошлом году на шиве, траурной церемонии по умершей матери Леонарда, все вспоминали давно знакомые истории из ее жизни.

Родители перестали платить членские взносы в синагогу вскоре после того, как для Ноа провели бат мицву, на которой она фальшиво спела песню про сон Иакова перед не испытавшей особой восторга аудиторией. Так что пришлось искать раввина, который смог бы отменить результаты ортодоксальной свадьбы, сыгранной двадцать пять лет назад по настоянию живших в Вене родителей матери Ноа. Захудалая синагога, в которую они приехали, когда-то была красива, но с годами сильно обветшала. С крышей проблемы, пояснил впустивший их молодой раввин, когда увидел, что Моника смотрит на отслаивающуюся штукатурку и витражное окно, прикрытое полимерной пленкой. Его светлая редкая бородка едва прикрывала щеки; на вид ему было максимум двадцать, и он выглядел недостаточно опытным, чтобы распутать долгий и сложный брак ее родителей. Рабби Шемкин сейчас придет, сказал молодой раввин, а он тут просто помощник. Это пояснение он адресовал Ноа, словно почувствовав ее недоверие.

Они вчетвером уселись рядышком на жесткой скамье молитвенного зала, пока молодой раввин ставил стол и стулья. Сквозь открытую дверь в глубине помещения видна была комната, где на полу валялись детские игрушки и книжки. Эти люди явно не считают нужным прибираться, сказал Леонард. Порядок настанет только в мире будущего. Он рассеянно постукивал ногой, слушая замечания Моники по поводу витража. На нем были приличные туфли, а он ненавидел приличные туфли и предпочитал идти по жизни в грубых походных ботинках, присыпанных пылью железного века. Приличные туфли, сковавшие его ноги, были данью разногласиям между родителями, которые с годами нарастали, словно сталактит, питавшийся из далекого таинственного источника, до тех пор, пока не стал нависать над их головами как меч.

Наконец пришел рабби Шемкин в черном костюме, а за ним толстый неопрятный писец в талите, накинутом на белую рубашку, и с потрепанным портфелем под мышкой. Сзади плелся высокий тощий раввин с библейской бородой, который должен был стать свидетелем.

— Отлично! — воскликнул рабби Шемкин, хлопнув в ладоши. — Все на месте.

Леонард сел было за столом рядом с Моникой, но рабби Шемкин поцокал языком и указал ему на место напротив. Леонард прокашлялся и перешел на другую сторону стола. Ноа стояла рядом с Рейчел, пока к ним не поспешил молодой раввин и не провел к передней скамье.

— Господи Иисусе, — пробормотала Рейчел, когда ее шлепанец зацепился за ножку стула.

Леонарду и Монике вручили отксерокопированные листки со сценарием, которому нужно было следовать. «Евреи уже две тысячи лет проводят эту церемонию», — объявил раввин с улыбкой. Две тысячи лет распрей, добавила Ноа про себя. Писец открыл портфель и достал большое перо. Он начал затачивать его ножом с выдвижным лезвием, и стружки рогового вещества при этом застревали в складках его рубашки. Когда Леонард заявил, что у него несколько вопросов, писец достал из портфеля целый пучок перьев и принялся затачивать их. Моника вежливо поинтересовалась, что это за перья. Писец сказал, что индюшачьи. Высокий тощий свидетель одобрительно хмыкнул и согласился, что индюшачьи перья самые крепкие. Писец достал лист бумаги и доску, на которой были натянуты струны из жил. Ноа хотелось спросить, чьи это жилы. Писец прижал бумагу к доске и потер ладонью, так что на листе отпечатались складки в виде прямых линий. Используя эти линии как ориентир, он принялся аккуратно выписывать еврейские буквы, которые должны будут отменить то, что родители Ноа и Рейчел, не спросив у них, сочли ненужным. Пока писец писал, мать Ноа вела светскую беседу. Если б ей пришлось присутствовать при смертной казни, она и там наверняка завела бы светскую беседу. Правильно ли она поняла, что отец писца тоже был писцом?

— Четыре поколения.

— Может, даже и раньше, ты не знаешь, — сказал рабби Шемкин.

— Раньше они были мясниками.

— Сначала убивали животных, — сказал свидетель, следя за работой писца, — а теперь убивают людей.

— Нет, — сказал писец, не отрывая взгляда от букв, — теперь мы помогаем людям жить дальше.

Когда документ был готов, рабби Шемкин и свидетель его проверили, перепроверили и дважды прочли вслух. Потом они сели ждать, пока высохнут чернила.

— Сегодня стопроцентная влажность, — сказал свидетель и покачал головой, глядя в окно. Связка ключей, свисавшая с кольца на его поясе, звенела каждый раз, когда он шевелился. Зажим для галстука у него тоже был в виде ключа. Зачем ему столько ключей, оставалось только гадать.

Писец промокнул страницу. Потом наконец бумагу сложили вдоль, затем дважды поперек и один конец вложили в другой. Монику попросили встать напротив Леонарда.

— Сложите руки чашей, — указал ей рабби Шемкин. — А вы, — обратился он к Леонарду, — повторяйте за мной: «Отныне я освобождаю, отпускаю тебя и даю тебе развод, чтобы ты жила сама по себе, ты имеешь полную власть над своей жизнью и можешь выйти замуж за любого мужчину».

Ноа затаила дыхание. Сидевшая рядом Рейчел хлюпнула носом.

— «С этого дня никто не может иметь к тебе никаких требований, и ты дозволена любому мужчине».

Ноа показалось, что она услышала дрожь в голосе Леонарда на «любому мужчине», но она не была в этом уверена. Повернувшись к Рейчел, она заметила, что молодой раввин со светлой бородой уставился на нее в упор и далеко не сразу отвел свои голубые глаза.

— «Это мое тебе свидетельство о расторжении, — продолжил рабби Шемкин, — письмо об освобождении и документ об отпущении согласно закону Моисея и Израиля», — и эти слова Леонард тоже повторил, но теперь уже громко. Он, конечно, был трудным и властным человеком. Душевные травмы не позволяли ему сквозь собственные боль и гнев разглядеть чужие проблемы как раз тогда, когда это было нужнее всего. Когда-то Монику очаровало то, что Леонард сам штопал себе носки. Они любили рассказывать историю про то, как Моника проснулась в его холостяцкой квартире и увидела, что Леонард склонился над носком и слюнявит концы нити, как учила его мать. Но со временем Моника перестала видеть свет, который прорывался через этот небольшой пролом в его неутомимом упрямстве.

Следуя инструкциям раввина, Леонард положил свернутый документ на сложенные чашей руки Моники. Тот был слишком большой и в ладонях не умещался, так что она машинально опустила большие пальцы, чтобы документ не выскользнул.

— Нет! — хором закричали раввины.

Оказывается, жене нельзя шевелить руками, чтобы взять бумагу, — она должна быть ей дана. Монику, похоже, не беспокоило варварство этой церемонии. Возможно, ей казалось, что это подходящий конец для ее ошибочного брака. У Ноа было такое ощущение, будто мать уже где-то не здесь. Впрочем, Моника всегда пребывала в каком-то месте, которое Ноа казалось недосягаемым. Леонард снова вручил жене бумагу, и на этот раз Моника держала руки абсолютно неподвижно, будто ей вручили оглушенную птицу. Потом ей велели поднять бумагу высоко над головой. Моника вскинула руки, сжимая документ, сложенный по правилам какого-то древнееврейского оригами.

Когда все закончилось, они поехали в итальянский ресторанчик, который нравился Леонарду и Монике. Чейнджер компакт-дисков в багажнике был загружен оперными дисками Леонарда; из динамика заструился Паваротти. Ноа оставалось еще год учиться в школе, и Моника сказала ей, что с осени и до тех пор, пока она не закончит школу, они с Леонардом будут по очереди жить с ней в их прежнем доме. Детали этого плана пока отличались туманностью — сейчас был только май. На лето же Ноа предложили выбор — поехать с Леонардом в Мегиддо или с Моникой в Вену. Ей это не понравилось. В прошлом году она летом работала в цветочном магазине и в этом собиралась устроиться туда же. Ноа копила деньги на поездку после окончания школы в Бразилию, Перу, Аргентину, может, даже до самого острова Пасхи удастся добраться. С какой стати она должна менять свои планы просто потому, что родители решили перевернуть свою жизнь вверх тормашками? В Мегиддо ей будет скучно, а в бабушкиной квартире, заставленной тяжелой мебелью, где окна всегда занавешены шелковыми шторами, чтобы не допустить в комнаты солнечный свет, у нее начиналась клаустрофобия. Родители долго с ней спорили, но Ноа не сдавалась. Она настаивала, что прекрасно справится одна. Рейчел не слушала — она писала смски своему бойфренду в Бостоне. Во внешности Рейчел с самого начала гармонично объединились черты Леонарда и Моники, а вот Ноа, с тех пор как начала взрослеть, стала очень похожа на Леонарда. А еще она унаследовала его высокий рост, поэтому родители часто воспринимали ее старше, чем она была на самом деле. Кроме того, практичные Леонард и Моника всегда считали, что с детьми надо обращаться как со взрослыми. Так с чего вдруг сейчас надо устраивать этот спектакль и обращаться с ней как с ребенком? Ноа стояла на своем, пока родители не сдались. Если они и испытывали чувство вины по поводу развода и того, что следуют собственным желаниям, длилось это чувство недолго. Леонард уехал в Израиль в середине июня, Моника на неделю позже. Они попросили присматривать за ней своих самых давних друзей, Джека и Роберту Берковиц. Роберта обычно звонила из магазина органических продуктов питания и спрашивала, не хочет ли она прийти поужинать или не нужно ли ей чего. Но Ноа никогда ничего не было нужно.