Никки Мэй – Беда (страница 7)
Иногда летом Сими и Изобель оказывались в одном месте в одно и то же время: ели
Так что звонок Изобель в прошлый четверг прозвучал для Сими как гром среди ясного неба.
– Я в Лондоне, – сказала она. – И я тут никого не знаю. Мне нужна подруга. Мне нужна моя
Последний раз они говорили больше двадцати лет назад. Сими даже и не узнала хриплый голос со среднеатлантическим акцентом. Но она знала, кто это. Никто больше не называл ее
– Боже мой, Изобель? Это правда ты? Как ты меня нашла?
– В фейсбуке [39]. Я тебя сразу узнала!
– Но у меня нет аккаунта в фейсбуке.
– Я увидела тебя на свадебном фото на странице Азари. Я ей написала, и она дала мне твой номер. Я ужасно скучала по тебе! Раньше нам было так весело вместе.
Да, верно. Изобель веселая. И это именно то, в чем сейчас нуждалась Сими, чтобы избавиться от синдрома самозванца. Она зашла в фейсбук и нашла фотографию, о которой говорила Изобель. Миленькое вышло фото: Бу неодобрительно смотрит на Дидье, Ронке с обожанием глядит на Кайоде, а глаза Сими и Мартина сияют от счастья. На Сими был смокинг от Стеллы Маккартни, о котором она совсем забыла.
Ей совсем не хотелось снова проводить субботний вечер за просмотром «Танцев со звездами» – в одиночестве, с бутылкой вина и паршивыми мыслями. Все знают, что это шоу куда веселее смотреть утром в воскресенье, когда еще лежишь в кровати и перематываешь особо скучные моменты. Сими быстро написала сообщение. Через пару секунд пришел ответ:
«Одевайся, сучка! Заскочу за тобой в восемь. Изо».
Сими улыбнулась. Смокинг заслужил еще один выход в свет.
Они сидели на высоких табуретах в конце длинной барной стойки, на VIP-местах, попивали коктейли и заглатывали устриц. Точнее, устрицы заглатывала Изобель. Сими не понимала всеобщей любви к моллюскам. Это же все равно что отсасывать рыбе. Сими с нетерпением ждала, когда ей принесут кальмара.
– Ты остаешься в Лондоне? – спросила она.
– Наверное. Устала я кочевать. Я жила в десяти городах. Только представь: Кейптаун, Нью-Йорк, Дубай, Абуджа, Лагос, Москва, Гонконг… – Перечисляя города, Изобель загибала пальцы, а на седьмом остановилась. – Где ж еще… А, Лос-Анджелес! Ну теперь-то Чейз на всю жизнь меня от этого отучил!
– Что у вас случилось?
Сими ужасно хотелось узнать все грязные подробности их развода, но пришел официант с ее кальмаром и очень долго извинялся за задержку. Момент был упущен.
– Твоя подруга Ронке, кажется, довольно милая, – сказала Изобель, когда официант наконец ушел. – Она всегда такая тихая?
– Нет! Обычно она не умолкает. Подожди, скоро ты узнаешь ее получше. Она душка – не грызется, не кусается.
– А как же вышло, что мы не познакомились с ней в Лагосе? Не припомню, чтобы она ходила в клуб.
– Так они жили в Апапе. И ходили в клуб там.
– Апапа? Даже не знала, что там есть клуб!
Сими рассмеялась.
– Что за снобизм! Не все могут позволить себе дом в Икойи. Не все ведь такие богатые, как ты. Ее отец был стоматологом, а не политиком.
– А где он сейчас?
– Он умер. Его убили во время угона автомобиля, когда Ронке была маленькой. – Сими положила в рот кусочек хрустящего щупальца и прожевала. – Теперь она ищет в парнях отца. И как-то это все нехорошо…
– Грустно. Ее фамилия случайно не Тинубу?
– Да… Откуда
– Так ее же отметили на фото в фейсбуке. Ну ладно, хватит про Ронке. Расскажи-ка, чем ты занимаешься! Я хочу знать все.
Изобель всегда умела слушать, и Сими вдруг поняла, что делится больше, чем обычно. Она говорила про свою семью. Про то, как папа в ней разочаровался, когда Сими бросила учебу. Как не разговаривал с ней целых два года, пока у нее не появилось достаточно денег, чтобы можно было помогать Олу, ее кретину-братцу. Как папа прислушивался к Мартину, а с ней говорил, как с десятилеткой. Он понятия не имел, чем Сими занимается, потому что мода не заслуживала его внимания, да и вообще, маркетинг нельзя назвать работой. В любом случае диплома-то у нее не было, а значит, для папы она – позор семьи.
Изобель рассказала про своего отца, про его ужасных женщин и бесчисленных детей – сколько их там, двенадцать? – и это не предел.
– Племя мелких ублюдков. Он будет их плодить, пока не родится мальчик или у папаши член не отвалится – смотря что случится раньше.
– И как, ладишь с ними?
– Ну так, иногда нормально общаемся. Но они такие приставучие… И жадные! Отец рассчитывает, что я найду на них управу. Вот они либо ко мне подлизываются, либо поливают меня грязью.
– Да у тебя безграничная власть! А у меня две сводные сестры: Тосан и Темисан. Они называют меня «тетушка» и очень уважительно обращаются. Как же меня это бесит! Нет, они славные, но такие робкие – хочется взять и встряхнуть. – Перед подругами появились новые коктейли. – Моя мачеха помешана на церкви. Она там с папой познакомилась – отец обрел Бога, когда потерял бизнес. Она прямо из кожи вон лезет, чтобы и меня обратить в веру. Как приезжает в гости – постоянно подсовывает мне молитвенник.
– Я все это знаю, – сказала Изобель. – У меня тетя ярая сторонница религии. Всякий раз, когда она приходит, закатывает проповедь на пару часов. Она велит: закройте глаза, очистите свой разум! Ну а я закрываю уши и чищу почту.
Сими все говорила и говорила – возможно, даже больше, чем следовало бы, – об Олу, который, как считали мама с папой, просто не способен сделать что-то дурное. Выпускник юридического факультета – хоть и доучился с третьего раза, его не вышибли; теперь брат работает в сфере продаж по телефону. Сими знала: это выглядит жалко, но не могла перестать обижаться на то, что он был любимчиком родителей. Да какая она вообще ему конкуренция! Он мужчина, продолжатель рода – а это куда важнее, чем просто платить за аренду квартиры. Благодаря ему родители стали бабушкой и дедушкой – какой величайший подарок! Так кого вообще заботит, что это Сими (точнее, Мартин) платит за детский сад детей Олу?
Изобель слушала, кивала, ахала, смеялась и хмурилась.
– Ну, у меня такой проблемы явно не будет, потому что я первенец, избранное дитя! Отец всегда любил только мать, она его
Сими уже давно перестала ждать одобрения папы. Ей это просто не нужно, так что она могла наслаждаться своей независимостью. Но вообще… Это очень здорово, когда отец готов сделать для тебя что угодно.
– А, значит, не Борис, – сказала она. – Твой Вадим нравится. А метро я ненавижу.
4. Ронке
Ронке склонила голову и недовольно посмотрела на картину. Все равно криво! Поправила ее и отошла. Ронке носилась по квартире все утро – передвигала предметы на пару миллиметров, а потом возвращала на прежнее место. Она понимала, что это глупо. Тетушка Кей – самая настоящая неряха, ей, скорее всего, было бы уютнее в куче барахла, когда вокруг толстый слой пыли. Но Ронке никак не могла сдержаться; ей хотелось, чтобы дом был идеален.
Она взяла фото родителей и осторожно протерла. Это фото дала ей мама, когда Ронке исполнилось тринадцать, – у нее никак не получалось вспомнить, как выглядел папа, и она страшно расстроилась. Горе превратилось в самую настоящую паническую атаку – пот лился градом, сердце сильно колотилось, все тело дрожало, как лист на ветру. Мама достала пыльный альбом – и они вместе стали смотреть фотографии. Ронке прикасалась к лицу папы на каждом снимке. А потом она выбрала этот кадр и поставила у себя в комнате. На следующий день они купили рамку – желтую с красными сердечками. Она выглядела неуместно в серебристо-серой обстановке, но Ронке никак не могла ее поменять.
На фото мама была в пестрой мини-юбке с орнаментом – там были и фиолетовый, и зеленый, и желтый, голубой, кружочки, звездочки, завитушки…
Папа… Таким Ронке его и запомнила: с широкой голливудской улыбкой, белоснежными ровными зубами, гладкой темной кожей. На нем была блестящая
Они сделали это фото на день рождения папы, когда ему исполнилось сорок. Тетушка Кей, его сестра-близнец, закатила настоящую
Массивный навес в саду укрывал гостей от палящего солнца. Группа играла в жанре хайлайф [41] на барабанах, электрогитарах и аккордеонах. Столько людей там было – огромная семья, друзья, друзья друзей и, как обычно, незваные гости. А еще еда. Много еды! Приготовленный на костре