Никита Светлаков – Осколки Творца. Свалка миров (страница 3)

Он сделал шаг ближе, и его голос стал жёстче, превращаясь в приказ:

— Условия следующие: Держимся центра пути. Руки при себе. Из строя не выходить. Запомните: в Дикой Свалке ошибка стоит жизни. Здесь не прощают оступившихся.

— Прорвёмся, — сказал я.

Климов кивнул — коротко, по-деловому.

— Надеюсь. В путь.

Глава 2. Дикая Свалка

Используя пульт на запястье, Климов собрал роботов вокруг себя. Они подчинялись без единого звука — не скрипели шарниры, не жужжали моторы. Просто встали, как по команде, и замерли, будто уже видели маршрут, проложенный в их коде.

Пока лейтенант возился с настройкой команд, я пригляделся к ближайшему роботу. Выглядел он проще, чем я ожидал: никаких бронированных панелей в стиле киберпанка, никаких вращающихся радаров или голографических дисплеев. На груди — четыре грубо выдвинутые защитные пластины, будто прикрученные в спешке. Головы как таковой не было — только продолговатая камера на подвижном шарнире, напоминающая объектив старого военного прицела. Руки и ноги соединялись множеством суставов, и в них чувствовалась не механическая точность, а почти органичная гибкость — будто машина училась двигаться у людей, а не наоборот.

— Это модификация для модульной сборки, — Климов заметил мой интерес, не отрываясь от пульта. — Жаль, сам модуль к нам не попал.

Он повернул пару переключателей, и машины мгновенно выстроились в колонну по два. Двигаться начали без команды, чётко, будто маршрут был вшит в них на уровне инстинкта.

— Идём за ними, — сказал лейтенант, сверившись с экраном. — Вперёд не лезьте. Маршрут проложен до ближайшего опорного пункта — и он самый безопасный из возможных.

Я поравнялся с ним:

— А что за модуль? Конвейер, который их собирает?

— Гораздо лучше конвейера, — усмехнулся лейтенант. — Это программно-адаптивный производственный комплекс. Может создавать что угодно — от гаечного ключа до боевого дрона, если есть ресурсы. С ним можно построить целый город… были бы материалы.

— Откуда такие технологии? — Аня шла чуть позади, голос звучал приглушённо в коридоре.

— Из вашего времени. Другая ветвь. — Климов не оборачивался. — Представьте: ноутбук с базой знаний XXI века и пара инженеров в 1910-м.

— Развитие ускорится в десятки раз.

— Верно. Но ваш мир это не изменит. Оно родит новый. А в вашем... вы просто потеряете ноутбук. И инженеров. А в новой реальности они становятся титанами технологий… или тиранами.

Аня шагнула вперёд:

— А если изменить что-то небольшое? Настолько, чтобы не разорвать реальность?

Лейтенант остановился. Посмотрел на неё — долго, пристально.

— Если не превысить планку Баргерра, пространство не расщепляется. Теоретически — да, можно вмешаться и вернуться в тот же мир. Только… — он перевёл взгляд на меня, — вы ведь именно это и пытались сделать, верно?

Я почувствовал, как Аня напряглась. Она промолчала. Я вспомнил лабораторию, Разина, его фразу: «Вы — мои батарейки для машины времени».

— Не мы хотели, — сказал я осторожно. — Другие хотели изменить прошлое. И мы были… побочным продуктом.

— Это второстепенно, — резко оборвала Аня, опасаясь излишних деталей. — Часто вам попадаются такие роботы?

— Редкость, — ответил Климов. — Удача — найти исправные. Большинство — мусор.

Мы двинулись вслед за машинами. Сначала всё казалось знакомым: бетонные стены, обрывки кабелей, следы пожара. Но чем дальше мы шли, тем сильнее пространство теряло логику.

Пол под ногами менялся так резко, будто сама реальность страдала амнезией. Гладкий полимер, тускло светящийся изнутри, сменялся потрескавшейся плиткой 1930-х, жёлтой, с геометрическим узором, местами выщербленной, будто под ней когда-то топтались сапоги охраны. А ещё через мгновение — деревянные доски, гнилые, пропахшие гарью и сыростью, с торчащими гвоздями, словно пол только что вырвали из сгоревшего дома.

— Здесь стена — из кирпича, — прошептала Аня, протягивая руку к поверхности, покрытой пулевыми отметинами и чёрной сажей. Её пальцы замерли у глубокой царапины, будто кто-то в отчаянии царапал стену ногтями. — А в двух шагах…

Она не договорила. Там, где кирпичная кладка обрывалась, начинался стеклоармированный пластик — гладкий, почти зеркальный, с вплетённой в него сетью тончайших светящихся нитей. Подсветка пульсировала — медленно, ритмично, как дыхание спящего существа.

— Здесь миры сшиты на живую нитку, — прошептала Аня, глядя на линию стыка: она не была прямой, а извивалась, будто шов на плохо заштопанной ране. Она обернулась. Дыхание сбилось, пальцы впились в ткань куртки — не от страха, а от изумления, граничащего с болезненным узнаванием. — Артём… смотри!

Она указала вбок. Из стены, будто проросшей из будущего, торчал металлический шкаф с экранами, на которых мелькали обрывки лиц — чужие, незнакомые, но все с одинаковым выражением ужаса. А рядом, в углублении, стоял старинный комод с бронзовыми ручками, на котором лежала детская кукла с вырванным глазом и потрёпанной лентой в волосах.

Они не просто стояли рядом. Они срастались. Дерево врастало в металл. Пластик оплетал кирпич. Время здесь не шло — оно ломалось, и осколки впивались друг в друга, как осколки зеркал в чьём-то кошмаре.

— Это и есть Дикая Свалка, — произнёс Климов, не оборачиваясь, но голос его стал тише, будто он боялся разбудить что-то.

— Здесь времена и миры не просто пересекаются. Их сшивают насильно, как обрывки плоти после катастрофы.

Он наконец оглянулся. Лицо оставалось непроницаемым. Ни удивления, ни страха. Только покорность тому, что невозможно объяснить.

— Одно мгновение — ты в подземке 1960-х, где эхо поёт гимн забытой страны. Следующее — в древнем бункере, где до сих пор капает вода из крана, который никто не открывал. А потом — в лаборатории будущего, где реальность держится на трёх проводах, молитве инженера и надежде, что утром ничего не исчезнет.

Свет стал редким. Только фонари роботов резали тьму, да где-то вдали мерцали странные пятна — как будто чужие солнца заглядывали в трещины между мирами.

По бокам зияли щели. Из некоторых доносился шёпот — не звук, а вибрация, будто само пространство стонало. В других — пульсировали грибы, покрытые липкой слизью, светящиеся в такт невидимому пульсу.

— Что там? — я кивнул на одну такую трещину.

— Лучше не знать, — ответил Климов, ускоряя шаг. — Некоторые проходы ведут в зоны, где карты бессильны. Где живут существа, которых нельзя видеть дважды. Где можно потерять самого себя…

Он не договорил.

Потому что Аня резко остановилась.

Я обернулся.

В разломе между стеной из мха и панелью с застывшими лицами на экранах — что-то стояло.

Оно не дышало. Не двигалось.

Но смотрело.

В нем не было взгляда — только голод.

Оно было похоже на человека, но… не до конца. Кожа — полупрозрачная, с прожилками, похожими на провода. Глаза — пустые, но вращались независимо друг от друга, как у ящерицы. Оно не двигалось. Просто смотрело — не на нас, а сквозь.

— Это что — ещё один мутант? — шепнул я.

— Нет, — ответил Климов, наконец обернувшись. — Это Эхо-тварь. Остаток сильной эмоции из другого мира. Кто-то там умер в ужасе… и его страх остался жить здесь, как эхо в пустой комнате. Они не нападают. Они воспроизводят. Если ты подойдёшь ближе — увидишь то, что видел он. Почувствуешь то, что чувствовал. А если вдохнёшь его воздух — можешь навсегда остаться в этом воспоминании.

Мы обошли трещину стороной.

Через десять шагов коридор перед нами сужался, будто пространство сжималось от боли. Стены сходились, оставляя проход шириной менее метра. И в этом узком горле — они.

Тела, спаянные не швами, а самой тканью реальности: половина — человек в обгоревшей форме учёного, с обугленными пальцами и стеклянными осколками вместо глаз; другая — существо из хитина и блестящей чешуи, с множеством суставов и пастью, полной игл. Но это были не два тела. Это было одно, извивающееся, дышащее сквозь десятки ртов, дрожащее от внутреннего конфликта — не между разумами, а между логиками существования.

— Это Сросшиеся, — тихо сказал Климов, прижимаясь к стене. — Иногда два мира врезаются друг в друга так, что их жители сливаются в одно. Ни тот, ни другой. Просто — боль и инстинкт. Они не враждебны… пока не почувствуют угрозу.

Коридор был почти полностью забит ими. Десятками таких существ, стоящих вплотную, как статуи в забытом храме. Некоторые медленно поворачивали головы. Другие просто стояли — но их кожа пульсировала, будто под ней билось несколько сердец.

Роботы прошли мимо без малейшего колебания. Их сенсоры, видимо, не регистрировали угрозы — или Сросшиеся их не воспринимали как живых.

Но едва мы ступили в узость, как воздух изменился.

Первый из Сросшихся — тот, что стоял ближе всех — медленно повернул голову. Его человеческий глаз, мутный и красный, зафиксировал Аню. Второй — чёрный, многосегментный, как у насекомого, — уставился на меня.

Потом руки — или то, что осталось от них — начали тянуться.

Не резко. Не агрессивно.

Просто… простёрлись, как корни, ища опору в чужой плоти.

— Не дышать, — прошипел Климов. — И не смотреть в глаза.

Мы двинулись вперёд, плечами задевая их тела. Кожа Сросшихся была тёплой — слишком тёплой — и липкой, как смола. От одного лишь прикосновения кожу прожёг холод, будто под неё вползало что-то чужое.