Никита Семин – Сын помещика 9 (страница 17)

Отказывать я не стал. Мне не сложно, а старушкам приятно. Гитара у госпожи Аверьяновой нашлась. Предупредив, что в сольном исполнении, без других инструментов, звучит песня хуже, я все же выступил перед пожилыми дворянками.

— Хорошая песня, — покивала Воронина. — Хоть и непривычно она для слуха звучит.

— Слышала бы ты ее в исполнении труппы музыкантов, — усмехнулась Мария Парфеновна.

Дамы еще немного пообсуждали веяния в музыкальной моде, не забывая интересоваться моим мнением, после чего начали прощаться. Не первый час у них посиделки идут, как я понял. И лишь проводив подругу, Мария Парфеновна вернулась ко мне.

— Итак, Роман, рассказывай, что случилось? Не поверю, что просто так зашел.

— И почему же? — удивился я.

— Помню, как ты себя в прошлый раз вел. Сейчас ты напряжен, как струна, а тогда расслаблен был. Как и в прежние визиты. Что же нужно сейчас от старой пожилой дамы молодому таланту? — усмехнулась она.

Пришлось во всем «сознаться».

— Вот мне и интересно — насколько прав господин Удальцов в своих опасениях? Ваш муж был военным, и я подумал, что вы можете знать такие тонкости взаимоотношений между его бывшим ведомством и жандармерией.

Ответила госпожа Аверьянова далеко не сразу. Нахмурилась и сильно задумалась. Я терпеливо ждал. Если несколько человек мне скажут одно и то же, то я смогу считать, что составил верную картину отношений между политической полицией и армейской средой. Пока же — уверенности полной у меня нет.

— Я не знаю, что за человек господин Краббе, — наконец начала она, — но в среде, где служил мой муж, на тесные отношения с жандармами, а уж тем более доносы смотрели косо. Но ты не относишься к военной среде. Чужой. Потому и донос на тебя будет восприниматься не столь… негативно. Скорее даже с позитивом. Уж не обижайся, но не знакомые с тобой люди посчитают, что ты сам виноват. И будут на стороне Николая Карловича. На гражданских служивые смотрят свысока. И имеют на то право — они жизнью рискуют ради отечества.

— Выходит, — нахмурился я, — слова ротмистра — чистая правда?

— Его превосходительство может поступить так, как описал господин Удальцов, без урона для своей чести и репутации, — кивнула Мария Парфеновна.

А вот это уже плохо. Такой нюанс сильно снижает мои шансы на успех в планируемой авантюре. С другой стороны — хорошо, что я это сейчас узнал. Внесу корректировку в окончательный план тогда.

— Роман, — продолжила женщина, — сходил бы ты к его превосходительству и повинился.

— В чем? — искренне удивился я.

— В своей дерзости, — пояснила женщина. — А потом попросил его дать тебе шанс объясниться. Раз господин ротмистр не верит в твою виновность, так и приведи Николая Карловича к нему. Пускай он все расскажет о тебе его превосходительству. И все вопросы к тебе отпадут.

— А если господин ротмистр не захочет этого делать? Мне такой вариант он не предлагал. Сразу вербовать в свои ряды начал.

— То его работа, — отмахнулась Мария Парфеновна. — Но врать в лицо контр-адмиралу он не посмеет.

— Хмм… — я задумался.

Такой вариант мне и в голову не приходил. Вот только… а согласится ли Краббе куда-то идти со мной? С чего ему вообще еще раз меня слушать? Примерно такие мысли я и высказал Аверьяновой.

— Николай Карлович слывет человеком, который готов выслушать просителя.

— Не нравится мне быть «просителем», да еще когда я ни в чем не виновен, — поморщился я.

— Когда на кону жизнь — можно и умерить свою гордость, — серьезно сказала пожилая аристократка.

— Так уж и жизнь, — фыркнул я. — Ротмистр Удальцов уже дал понять, что будет вести дело честно. И за мной грехов нет. Я не предатель!

Аверьянова лишь головой сокрушенно покачала, но возражать не стала.

В целом картину возможного поведения адмирала и его поступков я для себя прояснил. Теперь осталось лишь подготовиться морально к встрече с ним. Емельян Савватеевич пообещал это организовать. Если у него не получится, то пойду по варианту Марии Парфеновны. Но не хотелось бы. Я считаю, что за мной правда, и извиняться за выдумки Краббе не хочется категорически.

Ночью, как и следующим утром, меня никто не беспокоил. Хотя сон у меня был тревожный. Проснувшись, пришлось первым делом умыться холодной водой, чтобы прогнать всю ту муть, что еще бродила в мыслях. Обливания и тренировка завершили процесс пробуждения и приведения себя в тонус. Теперь оставалось ждать ответа от Волошина.

Ждать… самое неприятное и мучительное занятие. От скуки я даже попытался взяться за рисование, но ничего в голову не приходило, кроме карикатур на Краббе. Переносить же их из головы на холст опасно в свете моих незаладившихся отношений с контр-адмиралом. Гитару с собой я не взял, так что и музыкой себя не занять. У домовника такого инструмента не нашлось. Выход я нашел в чистке своего револьвера и тренировке в его выхватывании и перекатам с оружием в руках. Этим и занимался до обеда, когда ко мне прибежал мальчишка-вестовой.

Передав мне записку, он тут же умчался по своим делам. Как я и думал, писал мне Емельян Савватеевич.

«Сегодня у меня в семь вечера».

Коротко и ясно. Мысленно я выдохнул. Сегодня все и решится. Либо мне удастся загасить этот возникший на ровном месте от недопонимания и бурной фантазии адмирала конфликт, либо он уйдет на новый виток.

Теперь торчать дома не было смысла. Поэтому, чтобы не накручивать себя, я отправился к Скородубовым. В первую очередь хотелось увидеть Настю. Но и Петра Егоровича стоило предупредить о моих планах уже более предметно.

В доме невесты царила немного давящая атмосфера. Девушки словно предчувствовали, как над нами нависли тучи. Не просто опасность, которую можно разрешить, а поворотная точка в нашей жизни. Даже Настя держалась скованно, чего раньше не было. Что уж про Анну говорить.

— Не спешите нас хоронить, — пошутил я. — Мы еще покажем всем кузькину мать.

— Это адмиралу-то? — хмыкнула невесело Анна.

— Да хоть ему, — выпятил я шутливо грудь. — Или я не вызываю страха?

Девушки прыснули от моего показного бахвальства. Даже Петр Егорович улыбнулся. Развеяв таким образом совсем уж похоронное настроение в доме, я отвел мужчину в сторону и рассказал, что задумал.

— Роман, — помрачнел офицер. — Это не шутки. Ты понимаешь, что творишь?

— Да, — кивнул я серьезно. — Не зря же я вас о Николае Карловиче расспрашивал. Да и не только вас. Представляю теперь примерно его реакцию. Потому и хочу рискнуть.

— А если он не простит? — продолжал хмуриться Скородубов.

— Тогда мое положение никак не изменится, — пожал я плечами. — Как и ваше. Тут — либо пан, либо пропал. И дрожать от страха я не буду. Лучше сам постараюсь повлиять на свою судьбу.

— Тебя же не отговорить? — задал он риторический вопрос.

— Попытайтесь, — дернул я плечом неопределенно.

— Поступай, как знаешь, — махнул он рукой.

Больше о серьезных вещах мы не говорили. Прошли на кухню, где постарались просто расслабиться. Я вспоминал анекдоты из будущего и адаптировал их к местному времени. Сестры от них сначала тихонько посмеивались, а потом хохотали уже в голос. Их бывшая няня тоже была здесь. И пожалуй впервые смотрела на меня благосклонно — сумел я вернуть в дом атмосферу радости, пусть и на краткий миг. После шести часов я засобирался. Ехать в съемную комнату не было смысла. Отправлюсь сразу к Емельяну Савватеевичу.

На прощание Петр Егорович меня даже перекрестил украдкой, чтобы дочери не видели, и пожелал удачи. Она мне точно понадобится.

В гости к Волошину я пришел одним из первых.

— Его превосходительство пришел в крайнее воодушевление, когда я упомянул, что ты хочешь в чем-то публично признаться, — делился офицер со мной. — Ничего объяснять не стал, лишь уважительно покачал головой тогда. Не дашь хотя бы намека, о чем речь?

Я отрицательно покачал головой.

— Не портите себе сюрприз, Емельян Савватеевич, — улыбнулся я.

Тот огорченно вздохнул, но далее настаивать не стал.

Постепенно народ собирался. Пришел начальник порта — господин Ставросов со своим заместителем. Знакомый мне Яков Димитрович Картавский. Еще пара офицеров из местных. Под конец стали прибывать члены комиссии. Не все. Лишь артиллерийский офицер, судовой врач и «бухгалтер». Как точно называется его должность, я не расслышал, а переспрашивать не стал. Последним явился и сам контр-адмирал.

В доме Волошина от такого количества народа сразу стало тесно. Но это никого не смущало. Офицеры общались между собой, обсуждая прошедший день, привлекательных дам города, и тихонько косились в мою сторону.

Когда Николай Карлович переступил порог дома и со всеми поздоровался, возникла некая заминка — никто не понимал, что дальше делать. Люди собрались не на бал, прием или обычное собрание, а по конкретному поводу — из-за моего «признания». Но вот когда оно произойдет? Сразу, или же вначале адмирал, а никто не сомневался, кто здесь главный «распорядитель вечера», решит потянуть паузу? Николай Карлович ждать не любил. И время свое ценил очень высоко. Потому после приветствий взял слово.

— Буквально вчера у меня с присутствующим здесь Романом Винокуровым был очень… интересный разговор. На нем он отверг все мои слова и вел себя весьма… дерзко, — делая паузы, усмехался адмирал. — Однако прошло меньше суток, и вот он просит вновь моего внимания, чтобы признать свою неправоту. Притом — публично. Я только приветствую такой подход. Роман Сергеевич, вам слово.