Никита Семин – Сын помещика 9 (страница 16)

Самым надежным источником, которому я доверял, был Петр Егорович. Он и врать не будет, и ему можно раскрыть такие подробности нашего разговора с Краббе и Удальцовым, какие никому больше в этом городе не скажешь. Все же родственник мой в скором будущем и сам кровно заинтересован, чтобы у меня все хорошо было. К нему я и подался.

Скородубовы встретили меня радостно, но в то же время с тревогой во взгляде. О моем визите к жандармам они не знали, но им и переживаний, как прошла моя встреча с контр-адмиралом, хватило. Заверив девушек, что все хорошо, я попросил Петра Егоровича о приватной беседе. Тот отказывать не стал, пригласив меня к себе в комнату.

Расположившись на стуле, я выдохнул, собираясь с мыслями — с чего начать.

— И что его превосходительство сказал? — напряженно спросил офицер, не выдержав паузы. — Вижу же, что будь все хорошо, ты себя по-иному бы вел.

— Его превосходительство, — усмехнулся я с сарказмом, — обвинил меня в работе на персов.

Брови Скородубова от удивления полезли вверх.

— Да с чего он это взял-то⁈

— Он не верит, что вы покинули рейд из желания поскорее доставить свой экипаж до врачей, чтобы им оказали всю необходимую помощь. Узнал, что я тесно общаюсь с персидскими аристократами, и на этом основании считает, будто это я подбил вас на «измену».

— Бред, — помотал головой Петр Егорович.

— Бред, — согласился я. — Но он в это верит. Даже к жандармам меня отправил. Теперь имею честь быть знакомым с ротмистром Удальцовым, — хмыкнул я чуть насмешливо.

— А он как отнесся к словам его превосходительства?

— Тоже не верит в мою виновность, — успокоил я мужчину. Тот даже не сдержал вздох облегчения. — Иван Иванович в разговоре показал удивительную осведомленность о моих делах. Что конечно же говорит о его высоком профессионализме. Вот только…

— Только что? — нахмурился Скородубов.

— Он хочет меня завербовать в свои агенты.

И дальше я поделился всеми подробностями нашего с ротмистром разговора.

— Шельмец, — неодобрительно покачал головой Петр Егорович. — Но удивляться тут нечему. Иные люди в жандармы не идут и карьеру там не строят.

— И потому я хотел бы узнать — какие отношения между флотом и жандармерией? У нас и в столице? Вам что-нибудь известно?

— Про столицу не скажу, а в нашем городе офицеры с жандармами дружбу не водят, — уверенно заявил Скородубов. — И есть у меня подозрения, что и в столице похожие мнения. Только если отдельные личности между собой общаются, но в целом по флоту, да и в армейской среде тоже, к жандармам отношение холодное, а где-то так даже и презрительное.

О чем я и думал. Правильно сделал, что не стал соглашаться на предложение Удальцова. И раз так, то мне сейчас нужны сведения и о характере самого адмирала Краббе. Что о нем скажут другие люди? Подтвердятся ли мои мысли, или мое первое впечатление о нем было обманчивым? Собственно я и задал вопрос Петру Егоровичу — что он думает о контр-адмирале?

— До твоего рассказа о вашей встрече, я считал Николая Карловича рассудительным и честным офицером, — протянул мужчина. — Во флоте о нем говорят, что он ценит дисциплину, радеет о матросах, не любит расшаркиваний. Все это я и сам видел, когда мы общались.

— А умеет ли он признавать ошибки? — задал я главный для себя вопрос.

— Вот уж чего не знаю, — покачал головой Скородубов. — Но по слухам, он всегда был открыт для общения. К нему не сложно, по сравнению с иными высшими чинами, попасть на прием. Это уже говорит о многом. Из моего опыта, подобные люди способны воспринимать критику и не злиться на нее. Признают ли они после этого, чтобы были неправы? Вот тут уже по-всякому случается. Но вероятность признания высока. А для чего тебе это? Уж не решил ли ты убедить адмирала признать, что тот в твоем отношении был неправ?

— Именно это я и хочу сделать, — кивнул я в ответ.

Петр Егорович удивленно покрутил головой, но спорить не стал.

— Тебе виднее. Ты — не его подчиненный, что плюс. А с другой стороны — признать ошибку перед юнцом гораздо сложнее, чем перед равным или тем, кто старше тебя хотя бы по статусу.

— Или так, или потом доказывать свою правоту уже более высоким инстанциям, — пожал я плечами. — Но отступать я не намерен.

После разговора с Петром Егоровичем, я отправился в гости к Волошину. Был уже вечер, потому я обоснованно надеялся, что он вернулся со службы. Так оно и оказалось.

Емельян Савватеевич удивился моему визиту, но встретил вполне радушно.

— Вы уж извините, Роман Сергеевич, мы тут вашу песню на офицерском собрании Его превосходительству контр-адмиралу Краббе исполнили без вас. Надеюсь, вы не в обиде?

— Если ему понравилось, то нет, — улыбнулся я, попутно «вентилируя» почву.

— Очень понравилось! — горячо заверил меня Волошин. — Настолько, что Николай Карлович решил взять всю вашу труппу с собой в Петербург! Чтобы там представить Его Величеству!

Вот это поворот. А мне он об этом ни словом не обмолвился. И никто не сказал.

— Александр Анатольевич вам по тому поводу должен был телеграмму выслать, — продолжил тем временем офицер, — его Николай Карлович лично попросил, хотел с вами встретиться. Вы ее уже получили? Наверняка и вас будет звать в столицу!

Мда. Зайди я к Волошину до моего визита к адмиралу, то он бы лишь подтвердил мое мнение о встрече с Краббе. А сейчас-то я знаю, что его превосходительство вовсе не из-за песни со мной увидеться хотел. Группу он может с собой и заберет, раз уж во всеуслышание такое сказал, но уже без моего участия. Обидно. Емельяну Савватеевичу же я сказал другое:

— Не хотелось бы перед господином адмиралом в грязь лицом ударить. Не расскажите, как мне с ним себя вести? Какой он человек?

Емельян Савватеевич тут же стал мне объяснять тонкости этикета при разговоре со столь важной персоной. В процессе его рассказа я понял, что нарушил почти все неписанные и писаные правила. Меня «спасло» лишь то, что я гражданский человек, да еще совсем молод. Хотя как Николай Карлович удержался и не прошелся по моему воспитанию и моим родителям, которые должны за этим следить — загадка. Не иначе правдивы слухи, что адмирал смотрит на этот этикет «сквозь пальцы». Что опять же мне на руку.

— Емельян Савватеевич, должен вам признаться, — когда мужчина замолчал, заговорил я. — Я уже встречался с его превосходительством. И очень сожалею, что сделал это раньше, чем посетил вас. Но в свое оправдание хочу заметить, что вы были на службе и отвлекать вас, когда идет проверка… — я развел руками. — А телеграмма была очень расплывчатой. Из нее я понял, что господин адмирал желает меня видеть как можно быстрее. Уж не сердитесь на меня за то, что ввел вас в заблуждение.

— Да ладно, Роман Сергеевич, — отмахнулся Волошин. — И как прошла ваша встреча? Неужто плохо?

Мои слова о сожалении не прошли мимо ушей офицера, вот он и встревожился.

— Как вам сказать… — демонстративно сделал я паузу. — Николай Карлович очень… необычно встретил меня. Даже весьма. Наш разговор остался не завершенным, так уж получилось, — развел я руками. — И мне хотелось бы поговорить с ним вновь. Могу я надеяться, что вы мне в том поможете?

— Я бы и рад, но где я, а где его превосходительство, — растерялся Волошин.

— Вы сможете организовать еще одно собрание? Скажите господину контр-адмиралу, что я хочу публично признаться.

— В чем? — тут же насторожился офицер.

— Уж позвольте пока оставить это в тайне. Его превосходительство поймет. И если я правильно понял его характер из ваших слов, противиться не будет.

— И когда же мне собирать офицеров? — озадачился Волошин.

— Завтра к вечеру. Неизвестно, сколько еще продлится проверка. Может уже и сворачиваться скоро будут. Да и тянуть я не хочу. Так вы мне поможете?

— Я передам твои слова его превосходительству, но за его согласие не ручаюсь.

— Мне хватит и этого, — благодарно кивнул я Емельяну Савватеевичу.

На очереди теперь посетить госпожу Аверьянову. Мне нужно знать еще и мнение высшего света — их отношение к жандармам и поведению адмирала. От женщины утаивать наш с Краббе разговор я не планировал.

Попрощавшись с Волошиным, я поймал извозчика и отправился к пожилой дворянке. Да, без приглашения, но думаю, она меня простит — все же такие тайны и события ей расскажу, да еще одной из первых фактически.

Мария Парфеновна была не одна. Когда слуга проводил меня в зал, с ней сидела еще одна дама ее возраста.

— Роман, рада тебя видеть, — улыбнулась мне женщина. — Знакомься, Александра Денисовна Воронина, моя подруга. Александра, а этот молодой человек — Роман Сергеевич Винокуров, талантливый художник и как недавно оказалось — еще и поэт-песенник.

— Приятно познакомиться, господин Винокуров, — встала со своего места Воронина.

В отличие от Аверьяновой, Александра Денисовна выглядела гораздо хуже. Оплывшее тело, дряблые щеки, и вставать ей было тяжко. Если бы не этикет, то она осталась бы сидеть. И плюхнулась обратно в кресло сразу, как все формальности были соблюдены.

— Прошу прощения, что помешал вашему разговору, — повинился я.

— Пустое, — отмахнулась Мария Парфеновна. — Мы все равно ничего серьезного не обсуждали. И о вас вспоминали тоже, — хитро улыбнулась она. — Александра сокрушалась, что не имеет возможности услышать вашу песню. Но может, сейчас вы удовлетворите ее любопытство?